Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
НАД КЕМ СМЕЁТЕСЬ? ГОД 1934
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как журнал «Крокодил» вместе делали белоэмигрант Бухов и большевистская дрянь Кольцов, как автор «Трёх толстяков» оказался фашистом и как Яков Яковлев стал козлом отпущения за все грехи Сталина  - в первой части проекта «Крокодил - 1934».

Новая метла. - Кольцов и Бухов. - Чистки, новый раунд. - Съезд победителей. - Наркомзем.

В конце 1933 года НКВД обнаружило в «Крокодиле» «контрреволюционное формирование», занимавшееся «антисоветской агитацией» в форме сочинения и распространения нелегальных сатирических текстов. В результате сложной интриги с участием главного редактора «Правды» Льва Мехлиса двое сотрудников журнала — Эмиль Кроткий и Вольпин — были арестованы, редколлегия распущена, редактор Мануильский лишился своего поста (но работать в журнале остался - времена были ещё относительно вегетарианские). Лев Мехлис хлопотал не напрасно: по решению Оргбюро и Политбюро ЦК ВКП (б) «Крокодил» был передан «Правде» и с этого времени стал официальным рупором советской пропаганды. 

Арестованные Михаил Вольпин (автор песен к «Волге-Волге» и «Кубанским казакам») и осторожнейший писатель-афорист Эмиль Кроткий, которого, однако, его вечная опасливость не спасла, отделались легко - один отбыл три года в Ухтинско-Печорском лагере, другой столько же - в ссылке на Алтае. Впоследствии они оба вернулись к литературной работе. Тем же «крокодильцам», кто был арестован в 1937-38, повезло куда меньше.

Редактором обновлённого журнала стал знаменитый журналист Михаил Кольцов (возможно, самое бойкое публицистическое перо Советского Союза, двумя годами позже личный консильери Сталина в республиканской Испании; Хемингуэй вывел его в своём романе под именем Каркова). Заместителем Кольцова стал Лазарь Лагин, автор милейшего «Старика Хоттабыча», но при этом, по отзывам современников, отвратительный стукач. Судя по его поведению, Лагин был что-то вроде прикреплённого к редакции соглядатая от ОГПУ-НКВД. 

Впрочем, сексотом в ОГПУ работал и новый заведующий редакцией - Аркадий Бухов, человек уникальной судьбы. Уже двадцати с небольшим лет он сделал потрясающую писательскую карьеру в царской России, став одним из самых читаемых сатириков империи. Больше года, до августа 1918, Бухов редактировал легендарный «Новый Сатирикон», издеваясь над большевиками и изображая их тупыми вандалами и иванами, не помнящими родства (что, в принципе, недалеко от истины). 

Когда «Новый Сатирикон» запрещает коммунистическая цензура, Бухов бежит в Литву и начинает издавать там достаточно пеструю и беспринципную газету «Эхо», не гнушаясь брать деньги от всех подряд: в конце концов даже от немецкой разведки. Случайно попадавшие в Литву советские граждане боялись встречаться с Буховым. Так, Михаил Кольцов, знакомый с редактором «Эха» еще с дореволюционных времен, вспоминал впоследствии о том, как аэроплан, на котором он в 1924 году летел в Берлин, совершил вынужденную посадку в Ковно – «по случаю тумана»: «Я пошел в полпредство. Туда пришел ко мне какой-то человечек и сказал, что Аркадий Бухов, редактор тамошней белогвардейской газетки, хочет со мной повидаться. Я отказал. Вечером я пошел в ресторан – и там за соседним столиком сидел Бухов и глядел на меня выжидательно, выражая готовность каждую минуту подойти ко мне. Я опять упорно не замечал его. Через два дня мне прислали в Берлин вырезку из Ковенской газеты. “В последнее время к нам с неба стала валиться всякая большевистская дрянь. Недавно шлепнулась сюда пролетарская балерина Айседора Дункан, а теперь такой и сякой Кольцов”. Я пренебрег. Но через месяца два получаю напряженно-игривое письмо – о том, как он жаждет хотя бы дворником вернуться в Советский Союз и сделать здесь черную работу».

В 1927 году литовцы дали понять Бухову, что его присутствие более нежелательно, и, поддавшись на посулы (или шантаж) ОГПУ, он вернулся на родину - теперь уже коммунистическую, ту самую, которую он так яростно критиковал в «Новом Сатириконе». Помыкавшись по мелким редакциям и делая ту самую «чёрную работу», Бухов не успокоился до тех пор, пока не устроился на престижнейшую должность в «Крокодиле». Теперь у него было все: слава, деньги, квартира - то, чего его когда-то лишили большевики.

В «Крокодиле» в полную силу развернулись оба таланта Бухова - выдающего юмориста (писал он по-прежнему великолепно) и столь же выдающегося доносчика. Он мог практически в одиночку заполнить горящий номер журнала  своими рассказами и фельетонами, а собравшаяся вокруг молодёжь только ахала: «Вот это техника!» Считая всех «крокодильцев» выскочками и бездарями, он охотно стучал на них в ОГПУ, считая это некоей миссией по восстановлению вселенской справедливости. Самое грустное, что дружба с чекистами Бухову никак не помогла: ему припомнили работу в том самом белоэмигрантском «Эхе» и бросили в застенок. Протоколы допросов Бухова оставляют гнетущее впечатление: это смесь жалкого лепета, слезливых раскаяний и яростных оговоров своих друзей и коллег. Финал печальный - «тройка» приговорила сатирика-стукача, служившего и вашим и нашим, к расстрелу.

«В первый же день я пошел к Кольцову, который встретил меня приветливо, предложил у себя в “Огоньке” работу и в разговорах, отвечая на какой-то мой вопрос, иронически произнес фразу, которую я хорошо запомнил: “У нас, Аркадий Сергеевич, все бывает, у нас никто ни от чего не застрахован”. В соседней комнате работал писатель Ефим Зозуля, который в ответ на то, что он делает, ответил: “Пишем, пока не запретят”. Кажется, на второй или на третий день моего приезда журналист Вас[илий] Алекс[андрович] Регини (Раппопорт) ответил на мой вопрос – где лучше работать: “Работать можно везде, пока не выгонят”».

«В этот же период я встретился с писателем М[ихаилом] Левидовым... Он сказал мне: “У нас работать нельзя, можно только делать вид, что работаешь”. Познакомился с писателем Булгаковым, который в это время очень нуждался из-за запрещения какой-то его пьесы. Он сказал мне: “Буду подыхать с голода, а писать буду то, что я хочу, а не они, и вообще у нас лучше быть нищим, чем писателем”. Увиделся на улице с Юрием Ключниковым (профессор, один из лидеров сменовеховства; я с ним вместе учился в казанской гимназии); он сказал: “Приехали? Поздравлять не с чем”. От старого приятеля, бывшего сатириконца Евг[ения] Венского (Пяткина) я услышал: “Зачем приехали? Был человек и не станет человека”». (Венский-Пяткин как в воду глядел).

«Олеша Юрий Карлович, писатель. Он настроен фашистски. В разговорах со мной он развивал теорию сильной личности типа Муссолини.

Булгаков Михаил Афанасьевич, писатель. В разговорах со мной он постоянно указывал на неизбежное возвращение к капитализму как результат неудачи Советской власти.

Катаев Валентин Петрович, писатель. Критиковал успехи советской власти и говорил, что в случае столкновения с капиталистическим миром СССР потерпит поражение, так как, по его словам, все успехи раздуваются в прессе и отчетах и что в действительности СССР страна слабая».

Впрочем, до 1937 ещё далеко. Пока странный тандем Кольцов-Бухов (вода и камень, лёд и пламень) трудится очень плодотворно. С одной стороны, качество текстов растёт на глазах (у Кольцова не забалуешь!), с другой стороны, издание приобретает некую, так сказать, литературоцентричность. Это уже журнал для просвещенных горожан, а не для колхозников, как парой лет ранее. Так, например, выпускаются специальные номера к первому съезду советских писателей и тридцатилетию смерти Чехова. В одном из номеров половина журнала посвящена тому, как попасть на спектакли ведущих московских театров без контрамарки. Не для селян же это пишут! С другой стороны, журнал избавляется от полутонов и приобретает черты серьезного издания. Так, практически в каждый номер своим чеканным слогом пишет передовицы сам Михаил Кольцов. 

«С очаровательной простотой карманных воров господа Розенберг и Геббельс уста­ новили своим официальным знаменем кра­сный флаг. Только посередине его, в белом кружке, поместили рогатый крест.

Издали это в глаза не бросается, издали виден только красный цвет. Можно поду­мать, что это что-нибудь путное, хорошее, что-нибудь революционное, рабочее. А по­дойдешь ближе — свастика, фашисты, мразь, сволочь».

*****

1934 год - год очередной, наверное, самой сильной чистки (будто мало было тех ураганных чисток в конце двадцатых). Как я уже писал в предыдущих выпусках, жертвы партийных чисток не могли устроиться на приличную работу, голосовать, иметь паспорта, получать талоны на питание… Не правда ли, перекликается со свежим законом, что МВД И ФСБ смогут блокировать банковские карты россиян, заподозренных в «экстремизме» и «терроризме»? Впрочем, для «Крокодила» это всего лишь очередной повод позубоскалить.

«Бывалый человек, работающий номером вторым, заблаговременно узнает имена членов своей комиссии по чистке. Рассле­дует, где они служат, с кем встречаются, с кем дружат, с кем ссорятся, каковы их спе­ циальности и вкусы.

Но и тут бывалого человека постигают неудачи, заставляющие усомниться в могу­ществе номера второго. Недавно один из виртуозов этого номера узнал, что предсе­датель комиссии — красный профессор- экономист и пишет научную работу о диференциальной (так в оригинале - С.Б.) земельной ренте. Бывалый человек утаил этот ценный факт от друзей и собратьев по ячейке, он только лукаво подмигнул самому себе и три ночи напро­лет перед чисткой зубрил диференциальную ренту. С чудовищным напряжением освоил он отличие первой диференциаль­ной ренты от второй диференциальной, от­личие обеих диференциальных от абсолют­ной ренты и отличие их всех трех от ренты монопольной».

Логика чисток вполне хорошо и удачно согласуется со знаменитым XVII съездом ВКП (б) - так называемым съездом победителей. Впрочем, через три года абсолютное большинство «победителей»-делегатов сами будут расстреляны. Съезд радостно рапортует: кризис капитализма перешёл в затяжную депрессию, «СССР за этот период преобразовался в корне, сбросив с себя обличье отсталости и средневековья. Из страны аграрной он стал страной индустриальной».

О том, какой ценой это было достигнуто, разумеется, ни слова. 

Группе оппозиционеров – Каменеву, Зиновьеву, Преображенскому, Виссариону Ломинадзе, Томскому, Рыкову – была предоставлена возможность выступить на съезде с покаяниями. Главной целью этого политического спектакля была, несомненно, демонстрация победы Сталина и утверждение его единоличного лидерства в партии. Однако сам по себе выход лидеров бывших оппозиций на трибуну съезда демонстрировал также новую политику примирения в ВКП(б), которую Сталин назвал «необычайной идейно-политической и организационной сплоченностью рядов нашей партии». Реабилитация многих высокопоставленных политических противников Сталина воспринималась в партии как первый шаг на пути постепенной реабилитации рядовых оппозиционеров, прекращения репрессий и чисток. 

Никто не знал, что уже через год, после убийства Кирова, репрессии вспыхнут с новой силой.

На съезде назван и козел отпущения - Народный комиссариат земледелия и его комиссар Яков Яковлев. На страницах «Крокодила» Яковлеву достаётся за все - и за плохой удой коров, и за раздутый чиновничий аппарат, и даже.. за привычку пить чай с бутербродами. Яковлев оказывается идеальной мишенью для карикатур: рыхловатый, лысоватый, чуть нелепый еврей с маленькими усиками и печальным восточным взглядом. На него свешивают последствия голода 1932-33 годов, перегибы в коллективизации и вообще все, что можно свесить. В апреле, после съезда, его переведут на малопочтенную должность заведующего отделом ЦК ВКП (б), а в 1937 и вовсе арестуют, объявив членом террористической организации (потом, естественно, расстреляют).

Продолжение следует...

Похожие статьи