image image image image image
Над кем смеётесь? Год 1938. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

Таксофонные трепачи как новый советский тренд, приключения и злоключения немецкого пионера Губерта Лосте в СССР и житие святаго Кирова — во второй части проекта «Крокодил- 1938».

 «Гражданка, вы кончили?». — Советские апокрифы. — Кольцов арестован. — Если завтра война. — Маршрутное такси. 

Телефоны-автоматы для Москвы уже не новинка. Появились они ещё до революции, но были такой диковинкой и стоили так дорого, что возле каждой такой будки дежурил сторож. Ещё четверть века таксофонная индустрия развивалась ни шатко ни валко, до тех пор, пока в 1938 не начался выпуск типовых таксофонов марки ВУ, с которых — за гривенник — мог позвонить любой желающий. Разговор велся без учета времени, что сразу же привело к появлению пренеприятных личностей: телефонных «прилипал», которые могли занимать будку часами, не обращая внимания на очередь. Именно в этом году подобные болтуны удостоились чести попасть на страницы «Крокодила».

« — Алло! Алло! Вы слушаете?.. То-то!.. А то я испугалась: уж не занялись ли вы, думаю, ва­шей дурацкой работой?.. Вы знаете, зачем я вам звоню? Я хочу, чтобы вы меня свели на «Анну Каренину». В самом деле, что за безобразие: тысяча знакомых, по телефону часами раз­говариваю, а в театр хоть бы кто-нибудь свел... Что вы об этом думаете?.. Алло!.. Алло!.. Вы думаете?.. То есть, вы слу­шаете?.. Алло!.. Валерий Александрович... Что? Вы не Вале­рий Александрович? А как же вас зовут? Так я и поверила, что вы Сергей Матвеевич, пожалуйста, не интригуйте меня... Что? Какой ваш номер телефона? Миусы—4-23-15?.. Позвольте, а мне нужно—16. Миусы—4-23-16... Как же я сразу не догадалась...

— Гражданка, вы кончили?

— Сейчас. Вы же видите, я не туда попала…»

К началу войны в Москве уже 2 775 таксофонов. Чуть позже (в 1944) они удостоятся даже того, чтобы попасть в стихи Вероники Тушновой, ставшие позже известной песней:

А ты придешь, когда темно,

когда в стекло ударит вьюга,

когда припомнишь, как давно

не согревали мы друг друга.

И так захочешь теплоты,

не полюбившейся когда-то,

что переждать не сможешь ты

трех человек у автомата.

*****

Но лирика, подобная тушновской, в предвоенном Союзе не в чести. Требуется что-нибудь бодрое и простое (см. 1936, «Сумбур вместо музыки»). И пролетариат вместе с колхозниками рождает таких поэтов. Из самой, так сказать, гущи. Например, сельскую ударницу труда и одновременно самодеятельную поэтессу Марию Миронец из Украины. Ее стихи, напечатанные в «Крокодиле», весьма примитивны, но зато зажигательны. 

Ну-ка гряньте, музыканты, веселей;

Что не час, то веселее на селе.

Жизнь наша шумовита, молода,

Не было такой нигде и никогда. 

Богатеет, расцветает день от дня

Наша дружная колхозная семья.

Есть одежда, деньги есть и трудодни,

И под старость не останемся одни. 

Первомаем, в светлый праздник Октября 

В пляс пущусь я, закивают тополя. 

Улыбнутся дуб столетний, старый клен, 

Не видавшие вовек таких времен,

И береза, белолица и ясна,

И зеленая мурава, и весна.

В новой хате половицы задрожат,

До чего же жизнь в колхозе хороша!

Как не радоваться нам, не ликовать 

— Близок час в Совет Верховный выбирать. 

Депутаты — наши дочки и сыны.

Никакие вражьи силы нестрашны.

Под водительством любимого вождя

Мы добилися веселого житья.

Ну-ка громче, музыканты, веселей,

Чтобы песни наши слышали в Кремле.

Разумеется, в такой счастливой стране и руководители — самые внимательные, добрые, человечные. Просто святые, а не люди. Поэтому вполне логично, что к концу тридцатых начинает складываться советская агиография — жития партийных святых в беллетризованной форме. «Мальчик из Уржума» Антонины Голубевой, «Рассказы о Ленине» Михаила Зощенко», «Билет по истории» Мариэтты Шагинян, о молодых годах Володи Ульянова (кстати, кропотливая работа Шагинян в архивах перед публикацией романа сыграла с ней злую шутку: ее упоминание о еврейских и калмыцких корнях Ильича взяла на вооружение фашистская пропаганда, после чего роман был изъят из библиотек и уничтожен). «Крокодил» тоже включается в эстафету и публикует сусальную до отвращения новеллу о Сергее Кирове, написанную якобы благодарными за помощь в благоустройстве двора детишками: 

«Потом он велел своему шоферу отвезти нас домой, и когда автомобиль поехал, товарищ Киров нам помахал рукой.

Дома мы никому ничего не говорили. На завтра утром проснулись мы рано и видим: сам управдом с двумя дворниками нагружают ящики на телегу. Штукатурники всю эту сте­ну мажут, а посреди двора много, много песку.

Как мы только вышли на двор, управдом к нам первый подошел и стал за руку здороваться, он даже меня по имени и отчеству на­звал, мы его в стенной газете прописали за подхалимничество.

Сад у нас был готов скоро. Мы товарищу Кирову написали про это письмо и пригласили его в гости.

Однажды мы играли в «морской бой», вдруг видим: входит к нам во двор Киров и не один, а еще с каким-то товарищем. 

– Вот, — говорит,— приехал я посмотреть, какие вы хозяева. Принимайте гостей.

Наш сад очень ему понравился, только сказал, что надо выстроить беседку.

Когда гости весь двор осмотрели, товарищ Киров спросил:

«А где же ваш пилот, который собирается летать на планеты?»

Ну мы его сразу с Алешей познакомили. Товарищ Киров с ним долго разговаривал, по­том вспомнил свое детство и рассказал, как ему трудно жилось».

*****

«Как поверить, что марксисты, коммунисты, воодушевленные идеями, сила которых освободила народ шестой части мира и помогла ему создать независимую, достойную, счастливую жизнь,— как поверить, что поборники этих же идей подвергаются преследованиям и пыткам в фашистских застенках, страдают и гибнут за одно только произнесение вслух правдивых и честных слов против эксплуатации, угнете­ния человека человеком, против фашистского мракобесия, против звериной националистиче­ской ненависти?»

Это последняя передовица Михаила Кольцова, написанная им в «Крокодиле» к двадцать первой годовщине Октябрьской революции. Через месяц он и сам изнутри узнает, что такое пытки в застенках. Не фашистских, правда, но особой разницы и не видно. 

Блестящий журналист, генератор идей, создатель журналов «Огонёк», «За рулем», «Советское фото», главный редактор «Крокодила» внезапно арестован после триумфа своей книги «Испанский дневник». Кольцов — ум незаурядный (Хемингуэй называет его в одном из романов «самым умным из всех людей, которых ему приходилось встречать… у которого была бы такая хорошая голова, столько внутреннего достоинства и внешней дерзости»). А слишком умные Сталину были не нужны. Впрочем, точки зрения на Кольцова разнятся, и известный российский журналист Павел Гутионтов считает его «очень нехорошим человеком», растоптавшим своими циничными фельетонами сотни и сотни судеб. До сих пор неясно, что послужило поводом для ареста Кольцова — то ли его связь с женой Ежова, то ли старый, от 1923 года, панегирик Троцкому, но факт остаётся фактом — бесстрашный Кольцов, побывавший инкогнито и в фашистской Венгрии, и у басмачей на Гиндукуше, в застенках НКВД в течение года сдавал всех своих коллег по цеху — от Алексея Толстого до Агнии Барто для того, чтобы выпутаться самому. Не выпутался. Расстреляли в феврале 1940.

А ещё с Михаилом Кольцовым случилась удивительная история: вместе со своей женой, немецкой коммунисткой Марией Остен, они привезли из Германии десятилетнего мальчика Губерта Лосте, пообещав его родителям, что это ненадолго, они просто покажут ему СССР и вернут обратно (разумеется, не вернули). Ничем не примечательному мальчику устроили поездку в Артек, встречу с Будённым, полёт на самом большом в мире самолёте и многое другое, недоступное обычным детям. Впечатления Губерта Мария Остен издала отдельной книгой, а именем мальчика назвали школы, улицы и площади по всей стране. Впрочем, Губерту всесоюзная известность не помогла: после начала войны его, как и других этнических немцев, сослали. Он попал куда-то под Караганду, где стал пастухом и смог изучить советский быт с другой, непарадной стороны. В 35 лет, уже при Хрущеве, Лосте сумел выхлопотать разрешение на проживание в Крыму, но вскоре скончался в симферопольской больнице от аппендицита. Печальная оказалась и судьба Марии Остен - ее арестовали за то, что слишком усердно хлопотала за мужа, и расстреляли в 1942. Есть какая-то дьявольская ирония в том, что случилось с семьей самого активного, самого талантливого и искрометного из сталинских пропагандистов…

*****

Если завтра война. Три слова, которые стали лейтмотивом 1938 года. 23 февраля, к юбилею Красной Армии, на экраны выходит фильм Ефима Дзигана с одноимённым названием. По сюжету в ходе вымышленной войны красноармейцы громят врага малой кровью и на чужой территории. Бездарный (хотя и очень любопытный) фильм на многие годы стал символом советского шапкозакидательства. Такое впечатление, что пропаганда ждёт-не дождётся войны, чтобы подмять под себя половину мира — будто в СССР мало места для жизни! В фильме «Великий гражданин» — апокрифе из жизни Сергея Кирова, вышедшем как раз в 1938, даже покойного любимца партии заставляют озвучивать воинственные сталинские планы: «Эх, лет через двадцать, после хорошей войны, выйти да взглянуть на Советский Союз, республик этак из тридцати-сорока. Черт знает как хорошо!» 

О воинственном настроении советских граждан лучше всего говорит крокодильская новелла о молодых стахановцах, которые в плацкарте валяют дурака перед пенсионером и выдают себя за англичан.

«Белобрысый опять подкатывается ко мне:

 — Мистер, спевайт русский песня.

Можно, думаю. Пусть они там знают, какие песни мы поем. Откашлялся я и начал: «Если завтра война, если враг нападет, 

Если темная сила нагрянет,—

Как один человек весь советский народ 

За свободную родину встанет!..»

Не успел я закончить, как мои интуристы хором подхватили:

«На земле, в небесах и на море 

Наш напев и могуч и суров: 

Если завтра война,

Если завтра в поход,—

Будь сегодня к походу готов!..»

Я рот разинул. А они, черти, смеются.

— Извините, дедушка,— говорят они,— мы вас маленько разыграли. Мы рабочие-стаха­новцы, работаем на большом заводе. Едем в отпуск. А так как мы изучаем в кружке ан­глийский язык, то решили всю дорогу прак­тиковаться и говорить только по-английски. Вы на нас не сердитесь».

*****

В Москве появляются маршрутки! Однако это совсем не те раздолбанные микроавтобусы, какими мы их запомнили по советскому времени. Это шикарные отечественные лимузины ЗИС-101, которые выпустили специально для государственных и партийных чиновников. Однако завод имени Сталина наклепал их слишком много, и часть пришлось в 1936 году запустить по Садовому кольцу в качестве такси.

Однако эксплуатация машин обходилась недешево. Как следствие — плата за проезд в люксовых таксомоторах существенно превышала таксу обычных машин, что не способствовало их популярности у пассажиров.

Вот тогда власти и вспомнили об идее совмещения наемного извоза и маршрутного транспорта, разумеется, объяснив начинание заботой о благе трудящихся. Для улучшения обслуживания «москвичей и гостей столицы» в 1938 году были открыты маршруты легкового такси ЗиС-101, связывающие московские вокзалы, аэропорты и основные магистрали с наибольшими пассажиропотоками, а также два междугородных маршрута: Москва-Ногинск и Москва-Бронницы.

Оплата за проезд в таких такси была фиксированной, согласно тарифам по заданным маршрутам. Например, чтобы доехать от площади Свердлова до Всесоюзной сельскохозяйственной выставки, нужно было заплатить 3 рубля.

Однако водители люксовых маршруток ни учтивостью, ни трезвостью не отличались. Вот рассказ «Крокодила» на эту тему. Автор, кстати, юный Морис Слободской, впоследствии сценарист «Операции Ы» и «Бриллиантовой руки».

«Опишу подробно, как все вышло. Я работаю шофером-водителем маршрутной машины-такси «Зис-101» за номером МА-3256. И хотя все говорят, будто я каждодневно пью и появля­юсь на работе не в трезвом виде, это исклю­чительно на нервной почве. И вообще, если под колеса все время суются прохожие ста­рушки, а сзади пассажиры кричат «давай би­леты», то спрашивается: как после этого не пить? Это все я пишу к тому, что хотя вообще я. человек тихий, но у меня нервный характер, который не может переносить безобразий, вследствие чего и произошла драка. Но драка была потом, а сначала меня расстроил заве­дующий парком Клюев А. И., который 11-го числа мне грубо заявил:

— Если ты, Федор Степанович, в свои сме­ны работать не можешь, то ты, пожалуйста, напиши докладную записку, а то у меня от твоих прогулов голова идет кругом и нару­шается график.

Я на такое нахальство ничего не ответил, но пошел работать с расстроенным настроением и на всякий случай заехал выпить двести грамм водки для успокоения нервов». 

Сервис премиум-класса. И добавить-то нечего.

Это был год 1938. Оставайтесь с нами!

Похожие статьи