image
Над кем смеётесь? Год 1937. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как советские стахановцы внезапно захотели шампанского, о троцкистских бандитах на иллюстрациях к Пушкину и о том, как лилипут Ежов внезапно прибавил в росте — в первой части проекта «Крокодил. 1937».

Шампанское. — Сто лет смерти Пушкина. — Иудушка-Троцкий. Второй московский процесс. — Канал Волга-Москва.— «Он полз ужом на животе…».

Знаковый 1937 год, ставший квинтэссенцией сталинских репрессий, духовного и физического насилия, подозрительности и шпиономании, начинается на страницах «Крокодила» очень празднично и беззаботно. Сразу в нескольких рассказах и фельетонах персонажи пьют советское шампанское, которое на ближайшие полвека станет, вместе с красной икрой и сервелатом, символом красивой жизни.

Нарком пищевой промышленности Анастас Микоян пафосно восклицает: «Товарищ Сталин занят величайшими вопросами построения социализма в нашей стране. Он держит в сфере своего внимания всё народное хозяйство, но при этом не забывает мелочей, так как всякая мелочь имеет значение. Товарищ Сталин сказал, что стахановцы сейчас зарабатывают много денег, много зарабатывают инженеры и трудящиеся. А если захотят шампанского, смогут ли они его достать? Шампанское — признак материального благополучия, признак зажиточности».

Пролетариату некогда ждать, пока шампанское приготовится по классической технологии в течение нескольких лет. Известный химик Фролов-Багреев разрабатывает способ ускоренного брожения — за 25-27 дней. Результат получается массовым и довольно недорогим. Впрочем, с точки зрения французов наше шампанское — и не шампанское вовсе, а некая пародия на сидр. Виной тому слишком сладкий вкус, не похожий на традиционный брют. По легенде, навязал его советскому народу лично товарищ Сталин, когда просматривал списки кандидатов на получение государственной премии. Увидев среди них завод шампанских вин, вождь народов пожелал лично попробовать это вино. Принесенное ему шампанское брют показалось Сталину кислым. Чтобы оправдаться в глазах вождя, на заводе в вино спешным образом добавили ликер и преподнесли его на повторную пробу. На этот раз друг детей одобрил напиток.

***** 

Небывалые литературные торжества проходят по всему Советскому Союзу. Хотя повод для них выбран достаточно странный — сто лет со дня гибели Пушкина. Сочинения поэта выходят десятками миллионов экземпляров, по всей стране — от вузов до воинских частей — идут митинги, концерты, вечера поэзии и даже карнавалы. Одних школьных тетрадей со стихами Пушкина напечатано 90 миллионов!

Правда, не обошлось без курьезов вполне в стиле поздних тридцатых: 19 декабря того же 1937 года школам и торговым точкам было предписано срочно «изъять тетради, имеющие на обложке следующие снимки: 1. Песнь о Вещем Олеге, 2. У Лукоморья дуб зелёный, 3. Портрет Пушкина, 4. «У моря» с картины Айвазовского и Репина. На школьных собраниях это объясняли «идеологическими диверсиями» художников (которых репрессировали), потому что цензоры Главлита в духе времени разглядели на рисунках несуществующие «контрреволюционные» намёки «гнусных троцкистских бандитов». Ради развлечения читатель может самостоятельно попробовать найти троцкистских бандитов на одной из обложек, которую мы здесь размещаем. 

Венец торжеств — заседание в Большом театре с участием лично Сталина. Пушкин теперь — неприкасаемая фигура, мученик царизма, луч света в темном царстве и чуть ли не главный революционер XIX века. А за цитирование футуристического манифеста 1912 года ( «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности») — пожалуй, теперь и срок схлопотать можно. 

«Крокодил» несколько снижает пафос даты, публикуя пародию Михаила Зощенко на многочисленные, зачастую малограмотные, праздничные спичи:

«А я родился, представьте себе, в 1879 году. Стало быть, был ещё ближе к великому поэту. Не то чтобы я мог его видеть, но, как говорится, нас отделяло всего около сорока лет.

Моя же бабушка, ещё того чище, родилась в 1836 году. То есть Пушкин мог её видеть и даже брать на руки. Он мог её нянчить, и она могла, чего доброго, плакать на руках, не предполагая, кто её взял на ручки.

Конечно, вряд ли Пушкин мог её нянчить, тем более что она жила в Калуге, а Пушкин, кажется, там не бывал, но всё-таки можно допустить эту волнующую возможность, тем более, что он мог бы, кажется, заехать в Калугу повидать своих знакомых.

Но мою прабабушку он наверняка мог уже брать на ручки. Она, представьте себе, родилась в 1763 году, так что великий поэт мог запросто приходить к её родителям и требовать, чтобы они дали ему её подержать и её понянчить... Хотя, впрочем, в 1837 году ей было, пожалуй, лет этак шестьдесят с хвостиком, так что, откровенно говоря, я даже и не знаю, как это у них там было, и как они там с этим устраивались... Может быть, даже и она его нянчила...»

*****

Сразу же после пушкинских дней расцветает то, что сейчас принято называть Большим террором. Это страшная практика расстрела людей по спискам, предложенная новым наркомом НКВД Николаем Ежовым. Таких списков в Российском государственном архиве насчитывается одиннадцать (!!!) томов. Злобный полутораметровый карлик с дегенеративной внешностью изображён на страницах «Крокодила» былинным чудо-богатырем, душащим с помощью стальных «ежовых рукавиц» разнообразных гадов — троцкистско-бухаринских извергов, вредителей и диверсантов. В своей передовице журнал пытается убедить читателей: в кольце врагов по-другому нельзя, террористов и шпионов вокруг  — тысячи и тысячи, а управляет ими из Мексики хитроумный Троцкий. Лев Давыдович как оппонент очень удобен: на него можно списывать любые проблемы советского государства, любые провалы во внешней и внутренней политике. 

«Жизнь и кровь красноармейцев, погибших и раненых под обломками крушений, организованных Серебряковым, Лив­шицем и Князевым, трупы кемеровских и горловских рабо­чих, павших от предательской руки Пятакова, Муралова, Ратайчака, Дробниса и прочей сволочи, секретнейшие планы работ оборонной промышленности, ядовитые гнезда терро­ристических банд, иудины разговоры Сокольникова и Радека с господами Многоточие (так в тексте! — С.Б.),— все это было только первыми взносами троцкистских выродков в счёт договора с Гестапо и японским генеральным штабом.

Уже мерещилось Иудушке-Троцкому в недалеком буду­щем наступление фашистов на Советский союз. Уже мерца­ли в отдалении теплые министерские местечки для главных компаньонов фирмы. Уже Троцкий и К° собирались рассчи­таться с Советским Союзом, с его рабочим классом и кол­хозниками, с советской интеллигенцией, с вашей партией и ее руководством за все. За то, что строили и построили со­циалистическое общество, за то, что партия крепка как ни­когда, за то, что выпестовали великолепную, мощную, непо­бедимую Красную армию, за то, что партия и трудящиеся нашей великой родины не послушались советов троцкистской сволочи и отшвырнули их в болото, куда они тащили всю страну», — пишет «Крокодил». 

Пятаков, Муралов, Дробнис, Ратайчак «и прочая сволочь» — это фигуранты так называемого «второго московского процесса», который ставит своей целью добить тех, кого не добил первый процесс. На семнадцать подсудимых (в числе которых такие известные, как Григорий Сокольников, бывший наркомфин, спасший в двадцатых годах советский рубль от гиперинфляции) вешают всех собак: крупные промышленные катастрофы, взрывы в шахтах, и даже случайную аварию автомобиля Вячеслава Молотова, произошедшую в 1934. Тринадцать из них приговорены к смертной казни, четверых — в том числе наиболее статусных, Сокольникова и Радека — самый гуманный в мире советский суд приговаривает к различным срокам лишения свободы. Гуманизм оказывается лицемерием: и Сокольников, и Радек будут убиты в тюрьме в 1939 году по приказу Берии в ходе якобы разборок с однокамерниками. Впрочем, их никому уже не жаль: если лет десять назад оппозицию в карикатурах изображали лающими собаками или хрюкающими свиньями, теперь процесс расчеловечивания завершился: они предстают ядовитыми гадюками, членистоногими или отвратительными насекомыми.

Десятилетие спустя Оруэлл выведет Троцкого в легендарном романе «1984» под именем Эммануэля Голдстейна, главного противника Большого брата:

«Сухое еврейское лицо в ореоле легких седых волос, козлиная бородка — умное лицо и вместе с тем необъяснимо отталкивающее; и было что-то сенильное в этом длинном хрящеватом носе с очками, съехавшими почти на самый кончик».

*****

Так же, как тремя годами ранее Беломорканал, «крокодильцы» воспевают на своих страницах ещё одну стройку века, канал Волга-Москва. Это сооружение предназначено для того, чтобы снабжать стремительно растущую столицу запасами технической и питьевой воды: ни той, ни другой уже не хватает. На канале работают преимущественно заключённые, и постоянные авторы «Крокодила» Виктор Ардов и Леонид Ленч захлёбываются от восторга, рассказывая о добрых и умных чекистах, под руководством которых зэки перековываются в правильных людей и амнистируются за свой доблестный труд.

«Это не такая уж легкая работа — перековка.

Именно этим занимаются чекисты во главе с товарища­ми Берманом и Фириным. Они-то и составляют третью категорию людей Волгоканала. Они его организующее и ведущее начало.

Перековка людей совершается легко только в плохих пье­сах. В жизни это очень труд­но и для заключенных и для воспитателей. И великая трудность этого процесса только увеличивает наше ува­жение к победителям».

Однако не все из зэков успевают перековаться. За время строительства канала (4 года и 8 месяцев) только по официальной статистике, в больницах, умирает 22 842 человека. К этой цифре надо прибавить умерших на рабочих местах и расстрелянных. До сих по всему побережью канала разбросаны массовые захоронения без всяких опознавательных знаков. 

*****

Тема шпионов и диверсантов становится определяющей для «Крокодила» на весь 1937 год. Невесть откуда взявшиеся тьмы и тьмы вредителей (всего лишь год назад в журнале они даже не упоминались!) то сыплют песок в железнодорожные буксы, то подбрасывают гвозди в сливочное масло, то под покровом ночи проникают из Финляндии, Польши и Румынии на советскую территорию. Журнал изобилует насквозь фальшивыми новеллами про бдительных пионеров и пенсионеров, героически разоблачающих вражеских лазутчиков. 

 

«Когда удостоверение было найдено, из-за поворота пока­залась дрезина с начальником дороги. Увидя меня, начальник протянул мне руку. По дороге на вокзал я спросил:

— В чём дело? Меня приняли за шпиона?

— Вас приняли за человека, расспрашивающего о располо­жении дороги, ее служб и депо. Вы назвались корреспонден­том и не могли сразу пред'явить удостоверение. Стрелочница позвонила в управление дороги и поступила совершенно пра­вильно.

— Кстати, — сказал начальник дороги. — Не будь этой бдительности, вчера наш вечерний пассажирский поезд пошел бы под откос. Сейчас вы услышите подробно об этом. В боль­шом зале вокзала у нас собрание, посвященное вчерашнему происшествию.

Мы пришли, когда выступал молодой машинист.

— Так вот, значит, — говорил машинист, — я прикрыл регулятор перед туннелем и смотрю вперед. Вдруг — или померещилось? — вроде рельсы разобраны. Каа-ак нажал рукоятку тормоза, аж колодки заскрипели. Соскочили, значит, мы с помощником с паровоза и вперед. Смотрим: так и есть. На самом повороте, возле туннеля «Пушкин», разоб­раны рельсы. Хитро рассчитал подлец, чтобы, значит, состав под откос пошел. Ну, значит, огородили мы состав, как по наркомовским правилам полагается, и в парк. Дальше пусть товарищ начальник докладывает.

Начальник сообщил собранию, что злоумышленники, разоб­равшие рельсы, были пойманы в ту же ночь. Оказалось, что это малолетние хулиганы, организованные и подбитые на пре­ступление вполне взрослым дядей.

На первом же допросе выяснилось, что организатор не­удавшегося крушения — шпион-диверсант.

— Крушение с человеческими жертвами на вашей доро­ге — это эффект, — показал он следователю, — вот почему я организовал его тут».

Безумное время рождает совершенно параноидальные стихи, подобно напечатанной в том же 1937 году «Границе» Сергея Михалкова (или сочиненной чуть позже «Коричневой пуговке» Долматовского):

В глухую ночь,

В холодный мрак

Посланцем белых банд

Переходил границу враг —

Шпион и диверсант.

 

Он полз ужом на животе,

Он раздвигал кусты,

Он шел на ощупь в темноте

И обошел посты.

 

И в тот же самый ранний час

Из ближнего села

Учиться в школу, в пятый класс,

Друзей ватага шла.

 

Они спешили на урок,

Но тут случилось так:

На перекрестке двух дорог

Им повстречался враг.

 

— Я сбился, кажется, с пути

И не туда свернул! -

Никто из наших десяти

И глазом не моргнул.

 

— Я вам дорогу покажу! —

Сказал тогда один.

Другой сказал: — Я провожу.

Пойдёмте, гражданин.

 

Сидит начальник молодой,

Стоит в дверях конвой,

И человек стоит чужой —

Мы знаем, кто такой.

 

Есть в пограничной полосе

Неписаный закон:

Мы знаем всё, мы знаем всех —

Кто я, кто ты, кто он.

Плодом повальной шпиономании становится и знаменитая детская повесть Гайдара «Судьба барабанщика», странная смесь гениально описанных переживаний подростка с откровенной пропагандистской ахинеей. 

 Продолжение следует…

Похожие статьи