image image image image
Над кем смеётесь? Год 1936. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, что было аналогом Тиндера в довоенные времена, сколько часов в день тратили на убийства Зиновьев и Каменев и как бабушка во дворе собрала 51 рубль на спасение республиканской Испании — во второй части проекта «Крокодил. 1936».

Десятый съезд комсомола. — Советский Тиндер. Запрет абортов. — Последнее слово о подсудимых. — Испания в огне. 

*****

Что интересно, в тридцатых годах в СССР существовал культ не одной личности, а сразу нескольких. До момента своего убийства практически так же, как Сталин, был популярен любимец партии Киров, непререкаем авторитет Максима Горького (опять же до его смерти летом 1936), а среди молодёжи кумиром становится первый секретарь ВЛКСМ Александр Косарев, молодой и энергичный, основатель футбольного клуба «Спартак». Неслыханное дело — к десятому съезду ВЛКСМ «Крокодил» делает спецвыпуск, на каждой странице которого — огромные цитаты из речей Косарева. Конечно, такого доппельгангера Сталин долго терпеть не стал: в 1938 по навету стукачки Мишаковой, инструктора отдела пропаганды, Косарев арестован за моральное разложение в рядах комсомола, а дальше все по накатанной: допросы — приговор — расстрел. Кстати, Мишакова впоследствии сделала замечательную карьеру на доносах и кляузах: зная, что она свалила великого Косарева, к каждой ее жалобе прислушивались особенно тщательно. 

Но пока ещё Косарев в фаворе, звезда его стоит высоко, а «Крокодил» не нарадуется на современную молодёжь, которой не надо ни денег, ни хлеба, а подавай только науку и книжки:

«Здесь, на комсомольском с'езде, молодежь буйно «топает» не в бу­фет, а к книжному киоску, для того чтобы не пропустить одно­томника Пушкина, веселой саран­чой расхватать «Как закалялась сталь» Островского или, выудив из невероятно длинного бокового кармана смятую десятку, прихва­тить на всякий случай пресловуто­го Хемингуэя (почему пресловутого? — С.Б.).

Каждый диван, подоконник, угол — экстренный плацдарм для самых бурных и самых неожидан­ных дискуссий. Спорят и волну­ются втроем, впятером, быстро обрастают новыми дискутантами, расходятся, чтобы прирасти к другой спорящей группке, а от нее отбежать к третьей. В кулу­арах царит не паспортная юность, а подлинная, разлитая в каждом темпераментном жесте, в разгово­ре, в лицах».

*****

В 1936 году советская власть, озабоченная демографическим спадом, законодательно запрещает аборты. Естественно, идя навстречу пожеланиям трудящихся — а когда в СССР было иначе? Это был возврат к «царским» юридическим и моральным нормам. Тюремный срок грозил как «исполнителям» абортов, так и самим беременным. А заниматься сексом теперь можно было исключительно для деторождения.

Пропагандистам пришлось приложить немало усилий для идеологического обоснования такого резкого поворота.

«В то время как все буржуазные страны мира не знают, куда девать своих людей, где найти им работу, чем их накормить, нам людей не хватает… Нам нужны все новые и новые борцы — строители этой жизни. Нам нужны люди. Аборт — это злое наследие того порядка, когда человек жил узко-личными интересами, а не жизнью коллектива… В нашей жизни не может быть разрыва между личным и общественным. Советская женщина уравнена в правах с мужчиной... Но наша советская женщина не освобождена от той великой и почетной обязанности, которой наделила ее природа: она мать, она должна рожать», — писал крупный партийный функционер Арон Сольц.

Свой вклад в пропаганду запрета абортов вносит и «Крокодил», правда, логика его выглядит очень странно. Вот рассказ Валентина Катаева «Донжуан» о некоем развратнике Редькине, который, узнав о запрете, должен немедленно укротить свою похоть. 

«У Редькина есть еще небольшой набор инструментов: патефон с четырьмя пластинками (две «с Лещенко», две «с Вертинским»), бутылка портвейна, хитроумно раз­бавленного водкой, два пирожных, какой-нибудь томик «Академии» с античными гравюрками и технический спра­вочник (для солидности).

Разумеется, телефон. Потому что без телефона Редькин, как без рук. 

Придя домой, Редькин, даже не вымыв рук, тотчас достает поместительную записную книжку и углубляется в дебри телефонных номеров. Он неторопясь перелистывает ее, как ресторанное меню. Его глаза, глаза знатока и гурмана, скользят по колонкам цифр и имен, изредка останавливаясь на каком-нибудь имени, снабженном одному Редькину ве­домым значком. Редькин морщит лоб и бормочет:

— Лена. Не годится. Чересчур упрямая. Лена другая — в отпуску. Валя. В больнице. Аборт делает. Гм. Люся. Гм... Какая это Люся? Дай бог памяти! Ах да! В скобках — кру­жок. Это та, которая — в прошлый подвыходной дала по морде. Ну ее к чорту! Не годится. Посмотрим дальше. Зоя номер три. Тэк-с. Это, кажется, подходит».

Дальше рисуется душераздирающая картина того, как Редькин все-таки соблазняет доверчивую Манечку с Электрокомбината и затем бросает ее беременную. 

И завершается рассказ чудовищно глупым пассажем:

«И катался, катался товарищ Редькин до сих пор как сыр в масле.

А теперь – такая неприятность.

Широкая советская демократия… Законы об абортах… Ответственность перед родиной…

Хоть караул кричи.

Ах, Редькин, Редькин! Неважная для тебя начинается полоса…»

Хотя какое дело бессердечному Редькину, будет или не будет после нового закона делать эта Манечка аборт, непонятно. 

Впрочем, закон практически ничему не помогает. Аборты просто уходят в нелегальную сферу и их начинают делать все, кому не лень, вплоть до бабок-знахарок. Миллион нелегальных случаев к 1940 году и более четырёх тысяч погибших при неудачных операциях — вот и весь результат от нового закона. Но власть с ослиным упрямством стоит на своём целых пятнадцать лет. 

Смягчение государственной политики в отношении репродуктивных прав женщин началось только в 1950-х годах. Началом послужило расширение списку медицинских показаний к прерыванию беременности в 1951 году, а в 1954 году — окончательно отменили уголовную ответственность за нелегальный аборт.

*****

1936 год послужил стартом для начала расправ со старой ленинской гвардией, которая, в общем-то, никакой угрозы для Сталина не представляла. Первыми полетели головы Зиновьева, Каменева и ещё четырнадцати партийных деятелей в так называемом «первом московском процессе». Участники обвинялись во всем подряд: в убийстве Кирова, в замысле убийства Сталина, Ворошилова, Жданова, Кагановича, Орджоникидзе, Косиора, Постышева. Практически весь процесс построен на самооговорах подсудимых — ведь реальных фактов в деле почти не было. Ведётся беспрецедентная пропагандистская кампания: ведущие газеты СССР выходят с огромными шапками — «Раздавите гадину», «Страна клеймит подлых убийц», «Стереть с лица земли». «Крокодил» также печатает позорную обложку с фотоколлажем из всех этих заголовков.

В условиях фашизации Европы с Зиновьевым и Каменевым расправиться очень легко: их объявляют наймитами Гитлера, подлыми предателями и пятой колонной врага. Самое чудовищное, что требования о немедленном расстреле подсудимых в журнале соседствуют с самыми обычными фельетонами и карикатурами о том, как Иван Петрович влюбился в Леночку и как сложно купить в магазине хорошие сапоги. Контраст современности и средневекового варварства шокирует и ужасает. 

«Говорят, что около двух тысяч лет тому назад в одном из городков передней Азии жил один господин по про­фессии апостол, — издалека начинает «Крокодил». — Его звали Иуда, и он произвел фурор своей сделкой. Он якобы продал римским властям одного граж­данина за тридцать серебренников. Даже по тем дешевым довоенным ценам тридцать серебренников было маловато. Многие граждане огорчались:

— Слышали? Продал за тридцать серебренников. Иуда продал.

— Это который Иуда? Который из Кариота?

— Тот самый. Понимаете, тридцать серебренников! Прямо невозможно работать по таким расценкам,— волнова­лись шпики и провокаторы, сновавшие в канцеляриях та­мошнего римского прокуратора.

Но Иуда был всего-навсего провокатор-одиночка. Что он мог один сделать? Ну, выдал человека за тридцать серебрен­ников, ну, пропил их, ну, повесился на осине.

Эти деловые соображения легли в основу разоблаченного недавно зиновьевско-троцкистского блока. Маленько покри­тиковав практику своего знаменитого предшественника, зиновьевско-троцкистские убийцы решили действовать на ос­новах единения сил.

Если соединять силы, то соединять все возможные. Реши­ли об'единиться с проверенными на мокрых делах работни­ками гестапо. Об'единились и начали действовать. Сперва пробовали что-то декламировать, принимали кое-какие ге­роические позы. Но потом увидели: лаптем обуха не пере­шибешь. Без платформы оно вернее. Как-то сподручнее ра­ботать. Не к чему время тратить зря.

И начали работать по строго разработанному плану. Два часа в день громогласно каялись в своих преступлениях про­тив партии на любой попавшейся трибуне. Два часа трати­ли на писание покаянных статей в газеты и журналы, осталь­ное время уходило на подготовку убийств по строго разра­ботанному плану.

Им удалось в звериной их злобе убить Сергея Мироно­вича Кирова, пламенного трибуна, твердокаменного больше­вика, ближайшего соратника нашего вождя, учителя и отца — товарища Сталина. 

Они выступали с прочувствованными речами о Кирове и готовили в то же время убийство самых лучших людей на­шей страны, всего мира, всей нашей эпохи мировой про­летарской революции.

Они предстали перед советским судом, перед судом 170 миллионов трудящихся нашей страны, перед судом мно­гих сотен миллионов честных людей во всем мире,— во всей своей отвратительной наготе фашистских выродков, трижды презренных ублюдков сожительства троцкизма и гестапо».

Комментарии, как говорится, излишни. Такой тон станет определяющим для советской пропаганды ещё на многие десятки лет, даже когда Сталина не будет — «свинья Пастернак», «иудушка Солженицын», «выродок Сахаров» и т. д.

*****

В Европе новый очаг напряжённости — франкистский мятеж в Испании. Формально это гражданская война, но фактически — один из первых примеров гибридных войн. Генералиссимусу Франко помогают Германия, Италия, Португалия, Марокко, республиканцам — в первую очередь СССР и добровольцы из разных стран мира, включая таких известных, как «пресловутый Хемингуэй» и самый знаменитый впоследствии автор антиутопий Джордж Оруэлл. «Крокодил» гневно клеймит немцев и итальянцев за вмешательства в чужие дела, но о советской помощи — ни слова. Главный редактор «Крокодила» Михаил Кольцов в самом начале конфликта уезжает в Испанию, якобы как журналист, но на самом деле — как сталинский консильори, представитель СССР при республиканском правительстве. Тот самый «пресловутый Хемингуэй» выводит его в романе «По ком звонит колокол» поl фамилией Карков.

Среди советских детей появляются игры в «фашистов и республиканцев», где фашистом выбирается самый толстый или неопрятный мальчик, а в классах собирают деньги на покупку еды и одежды для испанских школьников (бог знает, доходит ли хоть что-то до адресата). К этому движению подключаются даже старушки (в «Крокодиле» есть рассказ о том, как бабушка за день собрала у соседей 51 рубль с мелочью на помощь республиканцам). Однако бабушкины деньги не помогают. К 1939 республиканцы будут раздавлены, и на долгие 36 лет в Испании воцарится диктатура. 

Это был год 1936. Оставайтесь с нами!

Похожие статьи