image image image image
Над кем смеётесь? Год 1935. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, почему советским людям жить стало веселее (хотя и ненадолго), о новом поколении советских хамов и о том, как Владимир Киршон стал Иудой Кириафом — в первой части проекта «Крокодил — 1935».

Отмена хлебных карточек. — Метро в Москве. — Советское хамство. — Театральный бум.

«Жить стало лучше, жить стало веселей», — эту хрестоматийную фразу Сталин произнёс именно в 1935 году, на Первом всесоюзном совещании рабочих и работников-стахановцев. Впрочем, в одном из номеров «Крокодила» можно узнать, что это не его самостоятельный афоризм, а прямое заимствование из направленного к нему письма колхозниц.

В самом деле, на короткое время кажется, что со всеми врагами народа, кулаками, вредителями, диверсантами и шпионами покончено или почти покончено. 1935 — это такая микроскопическая оттепель, вслед за которой уже через год начнётся Первый московский процесс (или, как его ещё называют, дело шестнадцати), в рамках которого будут осуждены ближайшие соратники Ленина Зиновьев, Каменев и четырнадцать политических деятелей помельче. 

Но пока — полное ощущение, что страна возвращается к мирной дореволюционной жизни. На страницах «Крокодила» даже появляется — как во времена нэпа — реклама на всю страницу: то парфюмерного треста ТЭЖЭ, то бабаевских сладостей.

И главная радость: с 1 января 1935 отменяются надоевшие всем хлебные карточки (благодаря предыдущему урожайному году). «Крокодил» подаёт их отмену как величайшее достижение советской власти. Разумеется, ни слова не упоминая о том, что сразу же после отмены были установлены новые розничные цены на ржаной и пшеничный хлеб и значительно более высокие цены на муку. Наиболее распространённой стала цена на пшеничный хлеб 1 руб. за кг — вдвое больше старой «нормальной» цены и на треть меньше старой коммерческой. Много это или мало? Учитывая среднюю зарплату в 208 рублей, совсем немного. С октября того же 1935 ликвидируются и карточки на мясо, сахар, жиры и картофель. Хотя и после отмены купить, например, сливочного масла можно только 200 граммов в одни руки. К тому же продажа дефицитных продуктов осуществлялась крайне неравномерно. Именно в это время, во второй половине тридцатых, в глубинке формируется стереотип о «зажравшейся Москве», впрочем, довольно обоснованный. Вот что пишет Елена Осокина в статье «Прощальная ода советской очереди»:

«В столице проживало немногим более 2% населения страны, но в 1939-1940 годах она получала около 40% мяса и яиц, более четверти всех рыночных фондов жиров, сыра, шерстяных тканей, около 15% сахара, рыбы, крупы, макарон, керосина, швейных изделий, шелковых тканей, обуви, трикотажа. Ленинград жил скромнее, но тоже входил в число элитных городов. В 1939-1940 годах он получал пятую часть рыночных фондов мяса, жиров, яиц. По этим товарам два города — Москва и Ленинград — «съедали» более половины всего рыночного фонда страны».

Так что советские люди были, конечно, равны, но многие из них были равнее. 

Ещё один признак новой, «веселой жизни» (но только для москвичей и гостей столицы) — запуск метро, которое тогда ещё называют не «оно», а «он», как производное от слова «метрополитен». Помните Утесова?

Но метро, сверкнув перилами дубовыми,

Сразу всех он седоков околдовал.

Сильнейший импульс строительству метро дал дорожный коллапс в Москве 6 января 1931 года: неслыханная по тем временам пробка привела к тому, что несколько часов не могли двигаться ни автобусы, ни трамваи, ни извозчики, ни такси. Работы начались в 1932 и шли крайне медленно — мешали то плывуны в грунте, то нехватка рабочих и инженеров, то отсутствие эскалаторов необходимой длины (глубина залегания Московского метро — до 35 метров). Именно из-за нехватки эскалатора не состоялся планируемый запуск к красивой юбилейной дате  — 7 ноября 1934 года, поэтому новое средство передвижения стартовало только 15 мая 1935. 

Сразу четверо «крокодильцев» в период финальной отделки метро спускаются под землю и делают восхищённый репортаж. Особенно журналистов изумляют диковинные дорогие материалы для отделки интерьера — гранит и мрамор. 

«Мрамор делал на наших глазах все, что ему полагается: он сверкал, пере­ливался и героически напоминал, что сколько бы о него ни терлись, сколько бы вокруг него ни вертелись, он всегда оста­нется таким же прекрасным мрамором.

— Позвольте, а плакаты?— недоумевающе спросил второй карикатурист у дежурного. — Вот эти самые: «Идя в метро, не забудь, что ты в метро», «Находясь под землей, по­мни, что ты не на земле» и другие?

— Таких не будет, — деловито подтвер­дил дежурный по перрону. — Здесь вам — не трамвайная остановка. Мрамор.

— Ну, тогда на стенках писать будут,— не сдавался карикатурист. — У нас везде пишут. Любит советский человек писать на стенке!

Мы попробовали мрамор. Даже изыскан­ные любители автографов и нехороших слов, побеждающие неприступность кавказ­ских и крымских скал, ничего не смогут сделать в метро. Метро осужден на чистоту». 

*****

Впрочем, внешний облик Советского Союза меняется гораздо быстрее, чем, так сказать, внутреннее содержание людей. Как и десять лет назад, приходится выпускать специальный выпуск, посвящённый хамству и хулиганству.

Однако, стоит отметить, что с общим повышением культурного уровня само понятие «хулиганство» трактуется по-новому. Если хулиган двадцатых плевал в прохожих из окна, дрался в пивных и ломал деревья, то хулиган тридцатых - это тот, кто, например, вырывает страницы из библиотечных книжек или громко разговаривает в театре, мешая окружающим.

«— Простите меня, товарищи... Вы — молодая пара, А я, из­вините, старик. У меня вот седые волосы, да и они скрыты лыси­ной. Я пришел сюда слушать музыку. На концерт. Вы с меня не взыщите.

Я ведь и сам был молод. Я тоже сидел вот так, прислонив правый висок к левому виску девушки, то отклоняясь, то накло­няясь, нашептывал ей милые вещи.

И сзади нас также сидел желчный дурак, которому мы буд­то бы не давали слушать. Он, видите ли, привык смотреть на скрипачей, на пианистов; на всех тех, кто ломает здесь дурака. Лишь наши качавшиеся головы портили ему поле зрения. Его раз­дражало, когда я постукивал ногой в такт, а милая девушка под­певала.

Иногда он шипел в расчете, что мы примем это по нашему адресу: «Лопоухий идиот! Чего ты вертишься, как припа­дочный... Очковая обезьяна!.. Будь ты по крайней мере хоро­шенькая». — В старые времена девушки не носили очков — «Це­луйтесь, проклятые, у себя дома».

Да, да, я — лысый дурак, вы правы. Вы — молодые люди; вы ходите на концерт, чтобы побыть вдвоем. Здесь вам ничто не мешает, кроме этой шумной музыки. Но я-то пришел сюда только ради нее. Ради музыки. Впрочем, простите».

*****

Вообще тема культурного досуга для «Крокодила» в 1935 становится необычайно популярной. Театры, концерты, передвижные цирки, мюзик-холлы множатся с каждым днём в геометрической прогрессии. И на одного талантливого актера при этом приходится десяток, а то и сотня халтурщиков. Плоский эстрадный юмор, пьесы, сделанные по самым тупым шаблонам соцреализма, дешёвые фокусы — «Крокодил» высмеивает это как может. Вот, например, пародия на одно из музыкальных представлений, написанная Аркадием Буховым.

«МЮЗИК-ХОЛЛ «4—СЛОНИХИ—4»

Специальное летнее обозрение для Ленинграда, Ростова и другой пери­ферии из незанятных гомэцовских аттракционов

Молодой ударник Митькин знакомится с иностранцем Шменком, зовет его к себе на чашку чая и показывает четырех слоних, которые ходят в его комнате по канату. Иностранец Шменк не верит и зовет Митькина к себе в номер гостиницы, где его жена дрессирует ученых собак, а дети занимаются партерной гимнастикой. После этого оба идут в баню, где на искусственном льду танцуют конькобежцы и читает монолог Афонин. Иностранец начинает верить, перековывается, выходит из иностранного подданства и оказывается Громовым и Миличем*. Потом коллектив моржей поет частушки, выходят тридцать герлс, и обозрение заканчивается.

Советский зритель, помимо эффектного зрелища, начинает осваивать технику моржового пения, а также убеждается, как четыре сло­нихи влияют на буржуазную психологию интуристов.

*Громов и Милич — популярный в тридцатые эстрадный дуэт, что-то вроде современных Бандурина и Вашукова. На серьезные вопросы Громова комически, невпопад отвечал Милич. Из этих вопросов и ответов выстраивалась сатирическая картинка на злобу дня. Другой любимой формой дуэта были «Куплеты с газетой»: Громов в первых строках заявлял о событии, Милич продолжал, используя «случайное» рекламное объявление, что придавало куплету сатирическую окраску. (Г.: «Муссолини заявил открыто, что теперь главней он, чем король…». М.: «Если завелись вдруг паразиты, Покупайте мазь «Паразитоль»!»).

*****

Выходит и специальный театральный номер, где за стандартность и примитивизм крепко достаётся самым популярным тогдашним драматургам - Афиногенову и Киршону. Кстати, с конца 1936 года Афиногенов становится объектом резкой политической критики и клеветы, его пьесы запрещаются, а 22 июня 1937 года его исключают из ВКП(б) и Союза писателей. 16 мая 1937 года Афиногенов записывает в дневник никогда не произнесённую им защитительную речь:

«Взяли мирного человека, драматурга, ни о чём другом не помышлявшего, кроме желания написать ещё несколько десятков хороших пьес на пользу стране и партии, — и сделали из этого человека помойку, посмешище, позор и поношение общества…»

Однако Афиногенов избежал репрессий и даже жил в относительном комфорте в Переделкине. В феврале 1938 года его восстановили в партии. Главная пьеса Афиногенова — «Машенька» — написанная в чеховском духе, была поставлена только в шестидесятых больше трёх тысяч раз.

Имя Владимира Киршона ничего не скажет нынешним читателям. Если, конечно, не напомнить два факта из его биографии: во-первых, он автор стихотворения «Я спросил у ясеня», ставшего знаменитым после «Иронии судьбы», а во-вторых, он, один из главных идеологов Российской ассоциации пролетарских писателей, был самым активным преследователем Михаила Булгакова. В одной из статей Киршон писал:

«Отчетливо выявилось лицо классового врага. «Бег», «Багровый остров» продемонстрировали наступление буржуазного крыла драматургии».

Булгаков отомстил Киршону, но вполне в писательском духе. В своем рассказе «Был май» он вывел его в качестве молодого драматурга Полиевкта Эдуардовича. Тот критикует пьесу автора (имеется в виду булгаковский «Бег») и рассказывает о своей («Суд» Киршона). Булгаков издевается над драматургом, который побывал за рубежом, но пьесу на «заграничную» тему написал на основе сложившихся схем, без каких-либо собственных впечатлений — словом, привез из-за границы «кукиш с маслом».

Черты драматурга присущи и Иуде из Кириафа в «Мастере и Маргарите» (о дружбе Киршона с главой НКВД Ягодой было хорошо известно). Автор и здесь «отомстил» Киршону: Понтий Пилат организует убийство предателя Иуды, а Иешуа в беседе с прокуратором предвидит, что с юношей из Кириафа «случится несчастье, и мне его очень жаль». Таким образом, Булгаков, можно сказать, предугадал печальную судьбу своего оппонента: как только с должности сняли покровителя драматурга Ягоду, 35-летний Киршон был арестован по письменному доносу заместителя заведующего агитпропом Юдина, обвинён в контрреволюционной деятельности и через полгода расстрелян.

 Продолжение следует…

Похожие статьи