Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1933. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О ключевом советском принципе «Рука руку моет», о паспорте как коротком поводке для народа и о том, как колхозница Горбунова у себя в избе Гогена развешала - в проекте «Крокодил —1933. Часть первая».

Ты мне — я тебе. — Ждите отстоя пены. — Паспортизация. — Кубанские казаки. Начало.

В 1933 году крокодильские нравы несколько смягчаются: журнал не так злобно атакует врагов, а многие центральные темы, например, строительство Беломорканала, вообще оставляет в стороне. Возможно, заслугу эту надо приписать главному редактору Михаилу Мануильскому, человеку, по отзывам коллег, очень добродушному. «Крокодил» куда больше пишет о мелких бытовых неурядицах, о семье, о любви, а благодаря тому, что в каждом номере появляются качественные и действительно смешные рассказы Ильфа и Петрова, Зощенко, Виктора Ардова, Пантелеймона Романова, Аркадия Бухова, журнал можно читать без прежнего отвращения.

И новые темы: один раз ворвавшись на страницы издания, они уже не покидают их до самого краха СССР. Вот, например, новомодный принцип «Ты — мне, я — тебе» (много лет спустя, в 1976 году вышел даже художественный фильм с таким названием; режиссёром его стал Александр Серый, знаменитый по комедии «Джентльмены удачи). Принцип, который помогал нескольким поколениям советских людей выживать в условиях тотального дефицита. 

«А обычай в этой местности несколько своеобразный. Обычай — добывать по записочке. Записочка — удочка. Удочка закидывается.

«Коля. Вчера возле вашего коопа сгружали ящики с пе­ченьем. Будь любезен, отпусти подательнице сего два-три-че­тыре кило, хотя бы лома. За мной не пропадет. Твой. П».

Или:

«Петруша. Личная к тебе просьба, выдай для меня копче­ных окуньков, сколько можешь, желательно побольше. По гроб В. Д.».

Или: 

«М. М. Прошу, не откажи один (1) отрез на брюки. Не за­бывай мое одолжение. Иван».

Так одна рука моет по блату другую руку, пока третья, твердая рука, не даст как следует по этим блатливым ручищам.

Все семь вышеописанных категорий козыряют вензелями и печатями. Они не просят, а только требуют, угрожают.

— Товарищ Каквастам, если сегодня же к вечеру мне не будет предоставлен вместо койки отдельный номер с умы­вальником, то завтра же…

Засим следуют варианты:

— Я немедленно уезжаю.

— Я даю срочную в Москву и Ленинград.

Устроившись с жилищем, категории начинают штурмовать продовольственную инстанцию:

— Если вы мне сейчас же, немедленно не выдадите, то я... И — варианты:

— Уезжаю.

— Сообщаю куда следует.

— Молнирую в Наркомснаб».

Речь идёт о порядках в Мурманске. Но сомнительно, чтобы они были иными в любом другом городе Советского Союза. А некоторые должности при упомянутом принципе становились практически «золотыми»: завскладом, директор универмага, автомеханик на СТО, билетный кассир, да даже обычный продавец пива, который за год зарабатывал себе на дом и машину, недоливая пиво. Такой типок тоже встречается на страницах «Крокодила» впервые именно в 1933. 

«Петр Ильич — заведующий пивной и квасной — жил и питался главным образом пеной. 

— Подумать только, — говорил иногда Петр Ильич. — Ну, куда вообще пена го­дится? Мираж! Пш-ш-ш-шик — и нет ее. А на этот мираж умные люди дела творят…

Большой спец был он по выделке пены. Наполняя пивную кружку, он никогда не держал ее неподвижно. Напротив! Все время то поднимал, то опускал кружку, и от этого она начинала дымиться снежной пеной.

— Пиво,— говаривал Петр Ильич,— его, прежде чем налить, взвесить надо... Мы не как другие. Пенку не снимаем. Наоборот!..

Посетители редко вступали в пререкания с Петром Ильичом.

Иногда, впрочем, находились один, два терпеливца; таким Петр Ильич никогда не отказывал долить слегка кружку. И даже на плакате, висевшем в пивной, был изо­бражен краснощекий дед, волоса у него пенились седыми кудрями, а в руке желтела кружка с шапкой белой пены.

Петр Ильич не знал, конечно, что древние греки верили, будто богиня красоты и любви Афродита родилась из пены. И в этом ничего мудреного не было, если при­нять во внимание, что у Петра Ильича родилось из пены кое-что более существенное. Хвастаясь перед своими близкими родственниками (он приглашал их под лозунгом «потанцуем, покушаем») приобретениями и квартиркой, Петр Ильич говорил:

— Ничего кроватка? Это июльская пена...

— О, о, июльская пена, — вставляла жена. — Даже с хлебного кваса в те жары мы большую пену имели...

— Ничего патефончик? Выходная пена. В один выходной день столько пены насбивал... Шкаф сколько стоит? Два пенодня... Хорош пиджачок? Пена!

— Какая ж это пена? — не соображала порой тупоумная иждивенка. — Это шерсть!..

— Нет, пена! И знаете с чего? С клюквенного кваса... 

— Не может быть!..»

Даже полная отмена частной торговли в конце 1931 года никак не решила вопрос «спекулянтов, барыг и выжиг». В стремлении окончательно раздавить нетрудовые элементы и взять жизнь граждан под микроскоп в Советском Союзе вводится паспортная система. «Крокодил» пропагандирует новшество как может. Вот рассказик о том, как подобный нетрудовой элемент проходит собеседование перед тем, как получить паспорт. 

*****

«— И хорошо зарабатываете?

— Какой наш заработок! Щи да каша. По выходным чайку по­пьешь.

— Так. А на скупку товаров для продажи откуда деньги берете? За­нимаете?

— Никак нет,— собственные. Утром отдашь — вечером воротишь.

По-честному, по-хорошему. Маляры мы. С издетства. И папаша у нас... 

— Так. И папаша маляр? Хорошо. Он сейчас у Кирилла и Мефодия старостой?

— Никак нет — у Дарьи-великомученицы!

— Кустарь-одиночка?

— Папаша-то? Наш-то? Одиночка. С издетства одиночка!

— А работники на него не жалуются?

— На что же жаловаться, на папашу-то? Жалованье он аккуратно

им платит, по выходным полдня они у него работают. У нас папаша советский закон понимает. Он не то чтобы против партии и прави­тельства. Он — за. И справки имеет, ежели что потребуется!

— Ну, довольно. Следующий. Вяков, Иван Семенович!

— Извиняюсь, а как насчет пачпорта? Нет? За что же трудящего обижаете? Пятнадцать лет при советской власти живу — такая обида. Ежели справочки какой не достал, так я…

И золотой цепочки у него на животе нет. И сапог бутылками нет. И живота у него нет. И паспорта наверняка не будет».

*****

Но паспортизацией боролись не только с лицами сомнительного происхождения и поведения. С ее помощью окончательно закреплялся крепостной строй — 2.0. Дело в том, что паспортизация не распространялась на крестьян (за исключением жителей режимных территорий). Тех же, кто желал покинуть деревню, ожидала длинная и мучительная процедура получения паспортов. Формально вроде бы все было просто. Закон гласил: «В тех случаях, когда лица, проживающие в сельских местностях, выбывают на длительное или постоянное жительство в местности, где введена паспортная система, они получают паспорта в районных или городских управлениях рабоче-крестьянской милиции по месту своего прежнего жительства сроком на один год. По истечении годичного срока лица, приехавшие на постоянное жительство, получают по новому месту жительства паспорта на общих основаниях». На практике же закон «корректировался» до неузнаваемости.

Меж тем, если почитать «Крокодил» тех лет, на селе все прекрасно. Румяные доярки покупают домой новые серванты, трактористы по выходным слушают по радио Бизе и Россини, столы ломятся от жареной гусятины и пирогов. До выхода «Кубанских казаков» ещё полтора десятилетия, но лакировать действительность в СССР уже научились прекрасно. То, что половина журнала в этом году наполнена прекрасной, высокохудожественной прозой, никак не отменяет того, что вторая половина — бесстыжее и циничное враньё, особенно наглое на фоне бушующего Голодомора. Вот, оцените сами. Рассказик о том, как американский турист приехал в советский колхоз, ожидая чего-то жуткого.

«Вечером, когда стемнело, мистер Паркер, памятуя все же о возможных ужасах, заготовил на всякий случай электрический фонарь и браунинг. Но неожи­данно в каждом из 115 колхозных домов вспыхнуло по три электрических лампы, а на колхозных улицах зажглись 18 двухсотсвечевых фонарей.

Ночевать мистера Паркера отвели к бабке-колхознице Горбуновой. Горбу­нова сидела за прялкой.

В переднем углу, возле иконы, красовались два портрета Ленина, картина Изогиза «Французский рабочий», «Таитяне в хижине» Гогена, плакат о борьбе с вредителями и целая стена фотографических карточек.

На тонкие, обходящие вопросы мистера Паркера о доходе и прожиточном минимуме бабка достала расчетную книжку и начала перечислять доходы.

— Вот, видишь, с дочкой-ученицей наработали мы 320 трудодней. Выдали

нам, значит, 200 кил ржи, 150 кил пшеницы, 700 кил капусты, огурцов, картофеля, моркови, томата, яблок. 500 литров молока да еще 1 000 рублей денег. Много ли мне, старушке, надо. У меня ведь и ноги-то, почитай, не ходят. А колхоз меня обеспечил.

Перебивая старушку, из рупора на стене понеслись сладкие звуки миро­вого тенора Карузо «Ла донна э мобиле». Одновременно знаменитый тенор свирепствовал в рупорах всех без исключения колтовских дворов.

Мистер Паркер почувствовал, что расчеты на небывалые приключения и неслыханные ужасы советских колхозов лопнули окончательно. Он спокойно улегся в чистую кровать с периной и заснул сном праведника».

В другом рассказике украинский колхозник читает клеветнические измышления западных журналистов (где ж он их взял-то?), а жена мечет на стол то борщ, то свиную лытку, то горячие пампушки. 

Впрочем, хорошо об этом сказал в своей эпической книге «Погружение во тьму» советский диссидент Олег Волков, отдавший лагерям 28 лет:

«Оболгано и фальсифицировано прошлое, искажено настоящее, брехня по всякому поводу сопровождает «простого советского человека» от детского сада до крематория. И если в тридцатые годы репродукторы повторяли бессчётно «жить стало лучше, жить стало веселее» в опустошённых голодом деревнях, то схема эта сохранялась в подновленном виде. С тупым упорством и застарелой, одеревеневшей косностью у нас продолжали выдавать желаемое за действительность, выхолащивать всякое сообщение, лицемерить, лгать и лгать, беззастенчиво, по всякому поводу… В этом не только маразм системы, последствия выветрившихся, износившихся от употребления всуе ложных доктрин. В этом — и оправдавший себя, унаследованный принцип не ставить ни в грош народ и его интересы, привычка к безгласности наглухо взнузданных масс: промолчат, проглотят, не пикнут!» 

Как видите, написано будто сегодня. Замени советского человека на российского — и цитата как новенькая.

Продолжение следует…

Похожие статьи