Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1932. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как страшно Валентину Катаеву было в Австрии, о самоубийстве миллиардера Крейгера, вызвавшем восторг пропагандистов, и о том, почему на Новый год нужно было приглашать отвратительных знакомых — во второй части проекта «Крокодил. 1932».

Съездил в Вену — впечатления ужасающие! — Ивар Крейгер. — Не трогай, это на Новый год! — Гитлер приходит к власти.

*****

На Западе дело другое: там в магазинах всего полно — и пальто, и ботинок, и ваксы, и консервных ножей. Но вот уныло там как-то все,  бездуховно, безнадёжно… О чем и свидетельствует Валентин Катаев в цикле «крокодильских» очерков «Париж-Вена-Берлин» (я извиняюсь за длинную цитату, но больно уж она хороша).

«Съездил на несколько дней в Вену. Впечатление — ужасающее.

Трудно себе представить, что сделали Версальский мир и кризис с этим классическим городом шика и веселья.

Город — тень. Город — труп. Город — абстракция.

Обескровленный, раздавленный, измученный Берлин по сравнению с Веной — Вавилон.

Германия умирает. Австрия умерла давно. Умерла, высохла, выветрилась.

Жизнь в Вене продолжается как бы по инерции. Полагается ходить трамваям. Ходят. Полагается ездить автомобилям. Ездят. Полагается, чтобы были магазины. Есть магазины. Больше того. Всякому уважающему себя европейскому городу полагается иметь правила уличного движения. И Вене тоже. Имеет правила уличного движения. Даже весьма оригинальные правила, вроде как в Лондоне: движение по левой стороне.

Но кому все это нужно — совершенно непонятно.

Трамваи ходят хоть и по левой стороне, но почти пустые. Автомобилей — кот наплакал. Старомодные, громыхающие довоенные машины, похожие на тюремные кареты. Само собой — пустые. Магазины тоже пустые.

На некоторых улицах за вами бегут толпы приказчиков и буквально за полы тащат в свои магазины. Раздирают на части. Грызутся из-за вас, как стая голодных собак из-за кости.

Днем народу не много. После десяти вечера — абсолютная пустота. Мистическая пустота. Даже страшно делается.

Одеты люди в Вене ужасно. Не верится, что это почти в центре Европы.

Ботинки нечищеные, латаные-перелатаные.

Пальто в большинстве случаев — травянисто-зеленые, военного сукна и альпийского покроя. Как видно, еще с войны остались на складах, теперь пустили в массы по дешевке. Надо же людям что-нибудь носить.

Шляпы! Элегантные фетровые венские шляпы — вылинявшие, выгоревшие, с рыжими лентами, повисшими краями.

Видно, что люди донашивают последнее, а что дальше — неизвестно. Мрак.

И главное — никакого выхода.

Я спросил одного венца, бывшего лейтенанта, филолога, культурнейшего человека:

— На что же вы надеетесь?

Он низко опустил круглую, коротко остриженную, преждевременно поседевшую голову. Его спина стала еще горбатее. Воротник дешевенького серенького люстринового пиджачка полез ему на затылок.

Он посмотрел на меня прозрачными, как бы пустыми голубоватыми глазами с красными жилками.

— На что мы надеемся?..

Подумал. Обреченно улыбнулся.

— Знаете, наше положение можно охарактеризовать одной фразой: надежда на чудо. Да. Надежда на чудо. Нас может спасти только чудо.

С точки зрения буржуа, пожалуй, он и прав.

Надежда на чудо.

Лучше не придумаешь. А действительно — на что еще могут надеяться буржуа в том тупике, в той мышеловке, куда загнал Европу смертельно раненный, взбесившийся капитализм?»

Странно, что Катаев не написал цикл очерков о том, как ужасно одеваются люди в Конотопе и как ходит общественный транспорт в тогдашней Пензе. Думается, Валентин Петрович был дарованием планетарного масштаба и на такую локальную ерунду не разменивался.

Однако, если посмотреть венскую кинохронику тех лет, скажем, «Воскресенье в Вене», мы увидим, что люди одеты весьма дорого и элегантно, катаются на аттракционах в знаменитом Пратер-парке, загорают на берегу Дуная и выглядят вполне довольными жизнью. Просто в те времена не было ютуба и Катаев мог развешивать макароны на уши доверчивым соотечественникам безнаказанно и безлимитно.

 

Зато граждане СССР бодры, веселы и никакого мрака впереди.

«Ребята придвинулись ближе. Бочков затянулся махоркой и начал: 

— Было это не так давно. У нас на Челябинском тракторном. При­ходит к нам в цех завком и говорит:

— Вот что, товарищи, записывайтесь добровольцами ехать в выходные дни в коопхоз. Имеется ударное задание — копать картошку для улучшения рабочего снабжения и вообще быта. Понятно?

Записалось у нас человек 15, и меня бригадиром выбрали.

Сели на машину, поехали в наш коопхоз. Настроение у нас было самое боевое, одним словом, сверхударное.

Рассыпались мы по полю, копаем картошку, сыплем ее на машины, песни поем, гармонь играет, солнышко светит. Красота!

Подошло дело к обеду. Сыпем, ребята, — кричу, — в организованном порядке в коопхозную столовую насчет шамовки.

Идем в столовую, — не пускают. Стоит на пороге мрачная лич­ность людоедского вида, кулаки величиной с арбуз и рычит звер­ским басом:

— Куды? Откатывайсь! Нету на вас списков. Много вас тут таких шляется нахлебников. Не подохнете и без обеда.

Потолковали мы с ним, поспорили, — видим, что скорей скалу в каменном карьере прошибешь, чем такого супчика, повернули обрат­но в поле, не евши, взялись опять за картошку.

К вечеру опять в столовую, — опять нет списков.

Ребятам стало скучно. Ну, я как бригадир все-таки нашел выход. Картошки накопали, сварили и кое-как без хлеба закусили.

Утром опять работаем. Вечером опять обеда нет».

Слов нет, конечно. Куда веселее без обеда и ужина в советской стране, чем в какой-то загнивающей Австрии. 

*****

Именем нарицательным в «Крокодиле» в 1932 году стал Ивар Крейгер — шведский миллиардер-авантюрист, спичечный король, запутавшийся в долгах и покончивший самоубийством. Советская пропаганда ставит знак равенства между мошенником Крейгером и вообще всеми западными предпринимателями: дескать, все они одним миром мазаны.

«Ивар Крейгер в предутреннем рассвете яв­ственно почувствовал, как уходит почва из-под ног, увидел, что швейцарские рудники, польские калийные копи, чилийские шахты селит­ры, нити телефонных проводов — вышли из повиновения.

Он потерял власть над вещами. Все, что Крейгер считал своим, все, к чему жадно тянулись его цепкие руки, оказалось спичечным домиком.

Это и был баланс, который выстрелом в ви­сок подвел Крейгер первым весенним утром 1932 года.

И хотя было утро, в окно отеля глядел «За­кат Европы».

12 марта 1917 года рабочий класс России сверг последнего царя. Ровно через 15 лет, 12 марта 1932 года, под ударами экономического кризиса пал один из первых королей капи­тализма.

Потухла универсальная шведская спичка Ивара Крейгера. В капиталистическом мире стало еще темнее».

«Это было за два месяца до пуска Днепростроя», — добавляет в конце фельетонист ни к селу ни к городу.

Те, кто желает прочесть то же самое в стихах — извольте. На манер Вертинского: «Это было у моря, где ажурная пена…»

 

«В иностранных журналах, на задних страницах,

Где реклама царит проститутски пестро, 

Можно выследить подлинный лик заграницы: 

И звериный оскал и гнилое нутро.

 

Объявленья кричат глянцовитой веленью, 

прославляя духи, шоколад и вино,

Если верить слащавым листам объявлений,—

Все в Европе живут, как герои кино.

 

Патефон — и болонка на мягкой козетке, 

Длинноногие девушки в скользких чулках, 

У конфетной коробки — конфетные детки 

И раздетая дама с флаконом в руках—

 

Все картонно-бонтонно, пикантно и чинно. 

Все — довольны и сыты. Кругом — благодать, 

И улыбчивых дам обнимают мужчины, 

Приглашая, что хочешь, купить и продать.

 

Но заглянем подальше, где скромным петитом, 

В стороне от роялей, бокалов и роз,

Ряд голодных девиц обожателям сытым 

Предлагает изысканных радостей воз.

 

Здесь — не место моделям Пакэна и Ворта,

Здесь — все коротко: сифилис, голод, разврат... 

Шарлатаны-врачи — предлагают аборты. 

Шарлатаны-рвачи — путь к богатству сулят»

Хотя то же самое, спустя 90 лет, вы можете услышать, включив любую передачу Киселева, Кеосаяна или Скабеевой.

*****

В Советский Союз возвращается семейное/совместное празднование Нового года, праздника, который ещё совсем недавно считался отрыжкой буржуазного прошлого. Так как рацион советских трудящихся крайне скуден (даже чёрный хлеб в конце 1932 все ещё по карточкам), вкусности начинают заготавливать ещё задолго до 31 декабря. Чтобы собрать более-менее приличный стол, в гости зовут даже совсем неприятных персон.

« — Да не не хочу я, а неудобно. «…Рабочий класс обеспечит лишь... преодолевая буржуазные и мелкобуржуазные предрассудки...» Кругликов очень хороший парень, и обычно я всегда рад его видеть, но... «…среди трудящихся и ведя настойчивую работу...»

— Хорошо, — вздохнула жена,— Кругликова не надо. Теперь, значит, Доброхотов... Вот уж не хочется эту свинью толстомордую звать!

Муж пожал плечами и усмехнулся:

— Не зови! Кто ж тебя заставляет? Но Добро­хотов привезет с собой патефон…

— А главное, — сказала жена, —без него с закусками трудно. Из трех-то распределителей он и балыку достанет, и консервов, и фруктов (обратите внимание на впервые промелькнувший в «Крокодиле» глагол «достать» — в его втором, специфическом значении — С.Б.).

— Вот то-то и есть. Если бы не Голиковы,— можно было бы и попроще, но с Голиковыми — неловко. А Доброхотов, хоть и скотина... «Преодолевая буржуазные и мелкобуржуазные пред­рассудки..»

— Да подожди ты с предрассудками! Значит, десять, а с Петровыми — двенадцать. Теперь — насчет сметы. Четыре бутылки вина…

Муж взглянул на часы и заткнул уши:

— Не могу! Вечером насчет сметы! Очень труд­ная и очень важная тема, пойми ты это! «...Пре­одолевая буржуазные и мелкобуржуазные предрассудки среди трудящихся и ведя...»

— Но войди же в мое положение! — с упреком сказала жена. — Ведь тяжело же, когда…

— Я ты думаешь, мне легко?.. — с укором от­ветил муж».

*****

И впервые на крокодильских страницах появляется Гитлер, ворвавшийся в европейскую политику подобно комете. Ещё в феврале 1932 года сомнительный маргинал, не имеющий немецкого гражданства, в марте он занимает второе место на выборах рейхспрезидента с результатом 30,1%, а в июле его партия НСДАП становится самой многочисленной в рейхстаге. «Крокодил» пишет о Гитлере с осторожной брезгливостью, ещё не совсем понимая, что это за фигура, но интуитивно чувствуя проистекающую от него угрозу. Да и единого канона изображения будущего фюрера у советских карикатуристов ещё нет, так же, как 7-8 лет назад ещё не было канона для портретов Сталина. Поэтому Адольф выходит везде разным и сам на себя непохожим. Но уже совсем скоро, 30 января 1933, он придёт к власти, его фотографии заполонят первые полосы газет, и художники найдут нужный ракурс, оттенив все самое приметное во внешности — косую челку, крысиные глазки и, конечно, маленькие усики, фасон которых Гитлер полностью дискредитировал: носить такие после него стало уже немыслимо.

Это был год 1932. Оставайтесь с нами! 

Похожие статьи