Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1932. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

Как читатели «Крокодила» играли в оппортунистические настольные игры, чем поэту Кирсанову не угодили оленьи рога и как иностранный специалист Лутошка оказался единственным порядочным человеком в московской коммунальной квартире — читайте в проекте «Крокодил — 1932. Часть первая».

Сучок в чужом глазу. — Свекла в могилах. — Игра про нытиков и оппортунистов. — Оленьи рога как символ пошлости. — Клопы атакуют.  

«Крокодилу» в 1932 году есть где погулять по международному буфету: этот год становится самым тяжелым для западной экономики после Первой Мировой войны. «Крокодильцы» ликуют: Европа и Америка в кризисе, биржи рушатся, ценные бумаги ничего не стоят, а предприниматели прыгают с крыш небоскребов. То, что в то же самое время  в СССР от Голодомора погибнет до семи миллионов человек, то, что умирающие от недоедания люди лежат на тротуарах Киева и Харькова — так это же не кризис, а временные трудности при построении социализма. Туманный намёк на страшный голод в Советском Союзе проскальзывает только один раз: на обложке одного из журналов карикатурист насмехается над крестьянами, которые прячут свеклу от продотрядов … в могилах (кстати, за подобное укрывательство продуктов давали обычно пять лет строгого режима). Видимо, на взгляд художника, делают это колхозники, как сейчас говорят, для прикола, а дела на деревне обстоят тип-топ. Но об этом писать и неинтересно и опасно. Гораздо веселее разоблачать какую-нибудь Англию или Румынию. 

«Как бы буржуазия хотела, — гневно-иронически восклицает «Крокодил», — чтобы у нее было семь пятниц на одной неделе. Как бы она хотела, чтоб вся ее жизнь была окрашена в нежные, спокойные голубые цвета. Но все наоборот: одна пятница — и та черная!... И тот же мрачный черный цвет круглый год — даже в апреле, даже в августе. Ведь апрель — накануне 1 мая. А первый день августа еще более омрачается рабочими де­монстрациями против войны, против империализма.

Но вот еще один пророк. Гадалка с усами. Очень бравый мужчина. Ирландец Мак-Кукиш (возможно, выдуманный советской пропагандой персонаж — С.Б.)

Тов. Молотов в своем докладе рассказывает:

«В частности, относительно мирового кризиса Мак-Кукиш определенно говорит,— что он закон­чится d ночь с 26 на 27 февраля (хохот)».

Итак, ровно в полночь кризис будет похоро­нен. Был кризис — и вдруг не стало его. Утром проснетесь — и на тротуарах цветут розы, фиал­ки, франки и доллары».

Делегаты-большевики смеются. И особенно громок их смех, когда докладчик цитирует из од­ной лондонской газеты предсказания некоего Зиг­фрида:

«Советская Россия в этом году осуждена на ги­бель».

Это да. Такая уж традиция у большевиков — хохотать над соседями, не замечая собственного бревна в глазу. Она с успехом передалась и нынешним их наследникам, так сказать, необольшевикам: от Зюганова до Соловьёва, от Жириновского до Марии Захаровой.

*****

Борьба с пережитками прошлого принимает у «Крокодила» порою самые причудливые формы. Например, в одном из номеров опубликована настольная игра, где читателю предлагается сыграть партейку за оппортунистов и прочую контрреволюционную шваль.

«Самодовольный болтун, — разъясняет автор игры ее нехитрые правила, — попадает в клетку своего собрата — попугая и теряет из-за своих пагубных на­клонностей 38 очков.

Трусливый нытик (54) попадает в мещанское болото и выходит из игры. Разве могут строители новой жизни черпать энтузиазм у стару­шек из очередей?

Почтовик (82) хорошо известен своими темпами. В век блюмингов и комбайнов он умудряется сохра­нить технику передвижения писем времен фараона Рамзеса. Узко­лобому крохобору, унаследовав­шему традиции Плюшкина, в та­кой игре нечего делать. Дойдя до 28 номера, он вылетает в трубу, так и не поняв хозрасчета.

Герой самотека удачно совме­щает черепашью скорость с чере­пашьими и рачьими установками в движении, не считаясь с уста­новками партии. Он пошел не­ далеко, до 10 номера, а оттуда — на 7. Может быть, исправится?..».

Согласитесь, классики, у которых старик Синицкий сочинял идеологически верные шарады, были не так уж далеки от истины.

« —Индустриализация! — горестно шептал он, шевеля бледными, как сырые котлеты, старческими губами.

И он привычно разделял это слово на шарадные части.

— Индус. Три. Али. За... Все это было прекрасно. Синицкий уже представлял себе пышную шараду, значительную по содержанию, легкую в чтении и трудную для отгадки. Сомнения вызывала только последняя часть «ция».

— Что же это за «ция» такая? — напрягался старик. — Вот если бы «акция»! Тогда отлично вышло бы: индустриализакция».

Мало того, что новому советскому человеку отказывают в праве быть болтуном, крохобором и нытиком — «Крокодил» яростно набрасывается на милые мещанские мелочи, которыми трудящиеся пытаются хоть как-то приукрасить свой серый и нищий быт. Так, в одном из номеров журнала поэт Семён Кирсанов (тот самый, что напишет на закате лет «Эти летние дожди, эти радуги и тучи…») посвящает почти целую страницу войне с обыкновенными оленьими рогами, предмету, как видно, стремительно входившему в моду в начале тридцатых. Массово избавляться от этого странного украшения россияне начнут только в девяностых, а у некоторых оно висит и до сих пор. Разоблачает роговладельцев Семён в духе обожаемого им Маяковского, а целиком стихотворение звучит как плохая пародия на «лучшего и талантливейшего» поэта эпохи.

Вчера я сидел в гостях у ударника.

(старый дружище, попросту — Сенька).

Новый дом. 

Высокий!

Удаленький! 

Лестница

Блеском

летит по ступенькам.

Вошел в переднюю.

И, словно от выстрела,

шарахнулся

мелкою дрожью колен.

С вешалки,

тыча рога ветвистые,

в меня вперился 

пещерный олень.

Дальше достаётся не только оленю, но и, например, настольной лампе в виде Венеры. Характерно, что описания «правильного» жилища пролетариата мы нигде не находим. Отталкиваясь от мещанской антитезы, это должно быть что-то вроде обстановки из IKEA: суровой, прямоугольной, функциональной и не слишком цветистой. Но беда в том, что такое в СССР в 1932 году просто не купишь: вокруг мебель на дубовых львиных лапах, зеркальные шкафчики типа «Гей, славяне» и диваны с плюшевыми бомбошками. Бомбошки настолько в моде, что про них публикуют отдельный рассказ в «Крокодиле» гениальные Ильф и Петров: 

«На большом столе лежала парадная бархатная скатерть с бомбошками по углам. Вообще у бабушки все было с бомбошками. Драпри с бомбошками, гардины — с бомбошками, пуфы — с бомбошками. Эти раз­ноцветные плюшевые шарики приводили котов в ярость. Они постоянно их подстерегали, хватали когтями и раскачивали. Стол был также вели­чественен и бесполезен, как буфет. За него никак нельзя было сесть. Ко­ленки постоянно сталкивались с какими-то острыми дубовыми украшениями, и смельчак, пытавшийся было использовать стол по его прямо­му назначению, тотчас же отскакивал от него, яростно растирая ладонью ушибленное место».

Непременный атрибут мещанина — клопы (впрочем, они точно в таком же избытке водятся, например, в бараках Магнитостроя или Кузнецка). «Крокодил», наверное, единственный журнал в мире, который посвящает этим насекомым прочувствованные баллады.

Жил-был жилец в квартире, 

При нем ютился клоп:

Он целился, как в тире, 

И в грудь, и в бок, и в лоб.

Гоп, гоп, гоп, гоп,

Вот клоп!

Он ночью постоянно 

Активно наступал: 

Жилец чесался рьяно, 

Пока не засыпал.

Гоп, гоп, гоп, гоп, 

Ай, клоп!

Однако, предупреждает «Крокодил», обыватель — это не просто сонный толстопузый тюфяк в клопином царстве. Это — замаскированный враг народа! Эту теорему журнал доказывает с помощью таких вот иезуитских аргументов. 

«Добродушные либералы склонны счи­тать обывателя мирным, безобидным су­ществом и весь обывательский быт сводят к самоварчику, к неведомой канарейке, к невидан­ной герани.

Ничего подобного! Обыватель свиреп, вооружен клыками и всегда готов пропороть живот ближ­него своего (Так! — С.Б). В своем быту обыватель занимается не воображаемыми канарейками, а неустанной борьбой чисто военного характера.

Начнем с обывательской квартиры. Обывательская квартира — неприступная кре­пость, форт, по меньшей мере блиндаж, со многи­ми линиями укреплений.

Первая линия укреплений — лестница. Обыва­тель содержит ее в неприступном состоянии. Она покрыта коварной, скользкой грязью, защищена густыми, непроходимыми облаками кошачьего га­за и вдобавок погружена в непроницаемую тем­ноту.

Вторая линия укреплений — дверь в квартиру. Она искусно замаскирована лохмотьями из клеенки и войлока. Надписи и рисунки мелом ошара­шивают всякого, кто вздумал бы зажечь спичку. Для одоления сложнейшей звонковой и стуковой сигнализации требуется немало мужества и храб­рости.

Третья линия укреплений — коридор или общий ход сообщения. Если бы на свете существо­вали черти, то они все оказались бы со сломан­ными ногами. Пройти без членовредительства по этой сплошной баррикаде сможет только сам обитатель квартиры, который знает, где притаились велосипед, шкаф, вешалка, останки швейной ма­шины, колясочка, корытце и прочий бесчисленный хлам. Баррикада окутана, еще более чем лестница, газами животного и растительного происхожде­ния. Из последних надо отметить конопляное и подсолнечное масло, которое при печении обывате­лем оладий, создает особо удушливую атмосферу».

С другой стороны, иностранцы, которые тогда ещё довольно часто приезжают в СССР, в том числе как ценные специалисты, тоже вызывают подозрение своей чистотой, изящными манерами и привычкой хорошо одеваться. «Крокодил» публикует потрясающей силы фельетон про некоего заезжего немца, который получил комнату в московской коммунальной квартире. То ли по простодушию автора, то ли по недосмотру ответственного редактора унтер-офицерская вдова сама себя высекла: оказывается, что немец — единственный честный человек среди всех населяющих квартиру. Остальные — сплошные арапы, мелкое ворье и жульё. 

«Тут недавно приезжал к нам в Москву один немец, иностранный специалист, и ужасно как этому немцу не повезло. Немец этот — господин, скорее даже товарищ Лутошка (не то он был обнемечившийся чех, не то чешский подданный, но из немцев), получил от своего учреждения комнату в одной квар­тире.

А квартира оказалась нехорошей. Не сама квартира, конечно, а люди, которые там жили. Бывает так, знаете, что подбирается целая квартира, и все жильцы один к одному: все друг друга обманы­вают, все друг с другом ссорятся, все друг у друга воруют... Ну, а немец Лутошка, как свежий чело­век да еще иностранец, этого как-то недоучел.

Он переехал в квартиру, а на другой день у него из прихожей украли калоши. Он думал на заграничный манер — верхние вещи оставлять в прихожей.

Потом вышло так: немец, как человек занятой, сго­ворился с одной соседкой, чтобы она ему готовила завтраки, ужины, стирала бы... И вот, не успеет немец выдать ей муки, яиц или мыла, соседка за­являет.

— Людвиг Оттович, мука ваша вся.

— Людвиг Оттович, ваш сыр весь.

Немец ёжился, ёжился, потом стал сам готовить. Белье отдал в прачечную —китайцам. Но китайцы тоже не подкачали: две полотняные рубашки загра­ничные обменяли на ситцевые. Притом у немца рубашки были No 42, а ему дали 36. И попутно с этим вся квартира одалживала у Лутошки разные мелкие инструменты: ключ для открывания кон­сервов, складной ножик с 40 предметами, щипцы, ваксу для ботинок, электрический кипятильник, че­моданчики. (Насколько яркая иллюстрация к тогдашней бытовой бедности в СССР! — С.Б.) И тоже почти все пропало. Главное, неизвестно, с кого спрашивать вещи! Взял один сосед, передал другому, другой — третьему, а тре­тий отпирается».

Впрочем, несколько месяцев среди советских людей новой формации сделали своё дело — немец становится точно таким же арапом и уезжает, прихватив в качестве компенсации за украденные у него вещи соседское одеяло и даже… горячие котлеты со сковородки.

*****

Но за что же судить советского обывателя, если даже покупка нормального пальто для него — утопия?

«На пальто мне дали ордер, 

В магазин затопал я.

Ничего пальтишко вроде, 

И подкладка теплая.

Прилегло оно к костюму, 

И вполне сознательно 

Погасил я, значит, сумму 

В книжке сберегательной.

Может, в глаз пустили пыли... 

Впрочем, шутки в сторону, 

— Вышел — пуговицы были,

А пришел — оторваны.

Дома глядь — пола худая, 

Я — иголку, штопаю.

А жена меня ругает

И ногами топает.

Будто я виновен в том, 

Хоть назад неси его, 

— Рукава стального цвета. 

Полы — темносиние.

Стал я грустен, даже очень. 

Пострадал деньжишками...

... До сих пор у нас охочи 

Шить кафтаны — тришкины».

Напомним ещё раз, что это 1932 год. Проблема отечественного легпрома в отсутствие рыночных механизмов останется даже полвека спустя: в 1987 году новосибирский сатирик Леонид Треер предложит уж вовсе абсурдный способ ее решения. 

«Предлагаю принять закон: «КТО ЧТО ПРОИЗВОДИТ, ТОТ ТО И ПОКУПАЕТ».

Шьет, к примеру, фабрика тоску зеленую в смысле пальто. Пусть шьет на здоровье! Но чтоб коллектив, от директора до швеи, был одет исключительно в свои драповые изделия. Процедура такая. Пришел в магазин — предъяви документ с места работы. Ах, вы с той самой фабрики, которая намолотила сто тысяч кошмарных пальтишек? Очень приятно! Продавцы ведут вас к месту захоронения тулупов, которые даже моль облетает стороной. Платите в кассу и получайте родное изделие! А что сшили на других фабриках — вам, пардон, не положено».

 Продолжение  следует…

Похожие статьи