Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1931. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О таинственном слове «обезличка», о зарождении книжной валюты и о петросянах начала тридцатых — во второй части выпуска «Крокодил. 1931».

Рабский труд. — Снос храмов. — Книги — новая валюта. — Халтуртрегеры. —Загнивающий Запад.  — Ихтамнет по-японски.

*****

При этом большинству советских людей не до жирной розовой лососины. Они строят в адских условиях новые предприятия и комбинаты. «Крокодил» бахвалится размахом социалистического строительства в каждом номере, тыча им в нос «загнивающему Западу». Правда, нигде не упоминается, что половина рабочих — это ссыльные и зеки, которые трудятся принудительно.

Об этом много лет спустя напишет в своих мемуарах очевидец событий — писатель Вениамин Каверин: 

«Да, строилась с необычайной быстротой первая домна. Времени, в обычном смысле слова, не существовало: газета выходила под датами, указывающими, сколько дней осталось до конца первого периода: задута домна; второго закончена мартеновская печь; и так далее. Одновременно закладывались кирпичный, бетонный, цементный и другие заводы. Строился «социалистический» город.

Быстрота, с которой на плоской, голой степи, у подножия горы Магнитной, как бы плывущей — пологой, равнодушной — в раскаленном воздухе над этим столпотворением, возник город, — быстрота была феноменальная, как утверждали два прикрепленных ко мне комсомольца. Но по будущему городу бродили, спотыкаясь, умирающие от голода, мертвенно бледные женщины в не виданных мною чувашских или мордовских костюмах — жены или вдовы кулаков, работавших на стройках или тоже умиравших, где попало. Кладбище росло скорее, чем комбинат. В наскоро построенных бараках жить было невозможно — клопы сыпались с потолков, покрывали стены. Рабочие спали на земле, подле бараков.

Километров в пяти-шести в своем поселке (кажется, он назывался Березки) жили иностранцы, приезжающие на строительство в своих машинах — энергичные, моложавые, бодрые. Неравенство между жизнью в Березках и на строительстве было, мало сказать, оскорбительным — оно говорило о рабском отсутствии достоинства, о самооплевывании, совершавшемся согласно существующим директивам. Дух напряженного подчинения господствовал в каждом слове.

…Все, что открывалось перед нами в Магнитогорске, было необыкновенным. Но, может быть, еще более необыкновенным заключалось в том, что ясно видя прямую связь между ростом кладбища и ростом комбината, я как бы старался не видеть эту связь — и, стало быть, бродил по строительству с закрытыми глазами…»

На строительстве промышленных гигантов всплывает ещё одна проблема —  то, что на птичьем новоязе тех лет называлось обезличкой. То есть отсутствием конкретных виноватых за брак, головотяпство, бесхозяйственность. На Сталинградском тракторном двести новых тракторов гниют под снегом, с возмущением пишет «Крокодил». Половина деталей теряется при доставке из цеха в цех! В бараках, где живут рабочие, минус десять градусов! 

Отсутствие материальных стимулов, труд в полурабских условиях делают своё дело — КПД работы получается мизерным, а спросить не с кого. Лет через сорок рождается гениальный монолог Жванецкого-Райкина про обезличку — тогда, когда и само слово уже вышло из употребления. 

«Я прихожу к директору, я говорю:

— Кто сшил костюм? Кто это сделал? Я ничего не буду делать, не буду кричать, я только хочу в глаза ему посмотреть.

Выходит сто человек. Я говорю:

— Ребята, кто сшил костюм?

Они говорят:

— Мы!

Я говорю:

— Кто это «мы»?

Они говорят:

— У нас узкая специализация. Один пришивает карман, один — проймочку, я лично пришиваю пуговицы. К пуговицам претензии есть?

— Нет! Пришиты насмерть, не оторвёшь! Кто сшил костюм? Кто вместо штанов мне рукава пришил? Кто вместо рукавов мне штаны пришпандорил? Кто это сделал?

Они говорят:

Скажите спасибо, что мы к гульфику рукав не пришили.

Представляете? Их — сто, а я  — один. И все стоят, как пуговицы: насмерть. И я сказал:

— Привет, ребята! Вы хорошо устроились!»

*****

Пока одно строят, другое рушат. 1931 год — год массового слома церквей по всему Союзу. Именно в конце 1931 взорван грандиозный Храм Христа Спасителя: на излёте пятидесятых здесь будет построен бассейн. Сотрудников «Крокодила» подобный вандализм и глумление над историей вдохновляют на залихватские стишата:

«Э-эх, терпеть ли 

Тупики да петли? 

Нам ли подстать

По заставам плутать? 

Отступись, затейная 

Старина музейная, 

Резная,

Кружевная,

Мозаичная...

Вот проверим по списку—

И в чистку!' 

Параскева-пятница, 

Старая заплатница, 

Неутертый нос —

На снос!

Прокопки блаженный. 

Колпак трехсаженный. 

Мошна под полой, — 

Долой!

Пришли мы — живые. Как жизнь сама…»

Справедливости ради, в нынешние времена антирелигиозный фанатизм сменился религиозным. Новые церкви растут как грибы, а батюшки, ездящие на «Лексусах», поучают паству смирению перед начальством и любви к простой жизни. Автор даже не знает, что из этого более отвратительно.

*****

Неожиданная для «Крокодила» тема, которую мы привыкли считать несомненным признаком поздних семидесятых. Книжный дефицит. Оказывается, книги были ходовой валютой не только во времена, когда 20 килограммов макулатуры сдавали за одного Джека Лондона.

«На-днях я встретил его — моего знакомого. С сияющим лицом он подлетел ко мне и закидал меня воп­росами:

— Послушай, у тебя есть Бенвенуто Челлини? А Ромен Роллан, у тебя есть? Все пять томов? А Цвей­га последнюю книгу ты купил? А Катулл? А Шеридан? А Стендаль?

Вопросы были настолько необычны для моего знакомого, что я не сразу понял, о чем идет речь. А когда, наконец, понял, мне стало не по себе. Для меня стало ясным, что книга, хорошая новая книга — стала дефицитным товаром.

Между тем мой знакомый упорно тащил меня к себе. Не раз пытался он «ушибить» меня своими галстуками, лампами, портсигарами и керо­синками. Я реагировал слабо. Теперь он почувствовал, что попал в точку, и решил восторжествовать до конца. Я поддался на его удочку…

В углу комнаты, сложенные акку­ратными штабелями, лежали книги. Хорошие книги, в прекрасных пере­плетах. Плохих почти не было. Тут были лучшие издания ГИХЛ, «Ака­демии», «Молодой гвардии», «Феде­рации», «Ленинградского издатель­ства писателей» и другие.

— Ну, что же ты читаешь их? Или как?

Мой знакомый залился веселым смехом:

— Если помнишь, — я и раньше-то не охот­ник был до чтения… А теперь уж и вовсе! Да и что их читать, — изма­жешь еще, засалишь.

И вынув новенький экземплярчик Мюнхгаузена (нет у меня! Нет! И не могу нигде достать!), он ловко под­кинул его на ладони:

— Валюта, брат! Валюта! Последний экземплярчик с выставки ухит­рился достать. По знакомству!

И на тупом лице этого создателя очередей и обладателя шести ненуж­ных керосинок заиграла самодовольная, сладострастная улыбка.

— Нигде, брат, таких книжечек те­перь не найдешь. А я — оторвал!»

*****

Действительно, народ в массе своей книг не читает. Народу, как и пятьдесят, и девяносто лет спустя, нравится пошлая эстрадная халтура — о тещах, об инородцах, об алкоголиках. Когда читаешь вот этот фельетон в «Крокодиле» от декабря 1931 года, не можешь отделаться от мысли, что речь идёт о Петросяне, Игоре Маменко или передаче «Кривое зеркало»:

«Постепенно халтуртрегеры акклима­тизировались, оперились, начали чув­ствовать себя корифеями эстрады и распространять по градам и весям СССР эстрадно-халтурное просвеще­ние.

На юге СССР свирепствует, напри­мер, лапотный дуэт Красавиных. Этот стопроцентно-пивнушечный номер начинается обыкновенно с легонького конферанса и заканчивается советом:

Если хочешь развестись, 

То иди на станцию,

Сдай жену свою в багаж 

И потеряй квитанцию.

Сатирики Антонио и Моло, вы­ступающие в цирках, например, не сте­сняются заниматься прямой антисе­митской и контрреволюционной аги­тацией.

Один из этих сатирических мужей сообщает, что есть еще у нас такие типы, которые терпеть не могут евреев и хотели бы устроить еврейский по­гром.

В ответ на это другой сатирик строит печальную физиономию и поет: «Суждены им благие порывы, но свершить ничего не дано».

*****

Это дела внутренние. А что же с международной ситуацией? Неужели «Крокодил» за ней совершенно не следит? 

Как же, пристально следит весь год. Тем более, что советские пропагандисты получают грандиозный подарок — кризис начала тридцатых на Западе. «Крокодильцы» так рады банкротствам, безработице и росту самоубийств в США и Европе, будто им поднесли мороженое на блюдечке. В каждом номере «Крокодил» льёт крокодильи слёзы о судьбах несчастных Джонов, Пьеров, Гансов и Луиджи, которым нечего есть и которых бесчеловечная эксплуататорская система вышвырнула на улицу. Между тем до начала массового Голодомора в самом Союзе и до печально знаменитого «закона о трёх колосках» остаётся каких-то пять-шесть месяцев. Чтобы дать хлеб в город, большевики практикуют в деревне средневековые инквизиторские методы. О них подробно рассказывает Михаил Шолохов в своём известном письме Сталину: 

«Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 т хлеба:

1. Массовые избиения колхозников и единоличников.

2. Сажание «в холодную». «Есть яма?» — «Нет». — «Ступай, садись в амбар!» Колхозника раздевают до белья и босого сажают в амбар или сарай. Время действия — январь, февраль, часто в амбары сажали целыми бригадами.

3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: «Скажешь, где яма! Опять подожгу!» В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос.

4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро РК, Плоткин при допросе заставлял садиться на раскалённую лежанку. Посаженный кричал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потом «прохладиться» выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: «Стреляйся, а нет — сам застрелю!» Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный), и, когда щёлкнул боёк, упал в обмороке.

5. В Варваринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих) курить махорку, а потом бросил на горячую плиту стручок красного перца (горчицы) и приказал не выходить из помещения. Этот же Аникеев и ряд работников агитколонны, командиром коей был кандидат в члены бюро РК Пашинский при допросах в штабе колонны принуждали колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом, с пшеницей и с керосином.

6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допрашиваемого из дробовиков.

7. Там же: закатывали в рядно и топтали ногами.

8. В Архиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к хутору рысью.

9. В Чукаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 чел. демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику — подозреваемому в краже — во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно или в леваду, строил свою бригаду и командовал «огонь» по связанному колхознику. Если устрашённый инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вывозили в степь, били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу».

И так далее, и тому подобное… Я пощажу читателя и не буду приводить письмо полностью. 

Но это же другое! Это гуманный советский строй, а не бесчеловечный западный! Разницу понимать надо! 

*****

Кроме общего кризиса на Западе, «крокодильцев» крайне волнует японское вторжение в Маньчжурию — северо-восточную часть Китая. Они так переживают, что прямо кушать не могут. Особенно возмущает их то, что японцы оккупируют Маньчжурию под предлогом защиты японских граждан, которых там нет. Впрочем, несколько лет спустя СССР проделывает примерно те же трюки, помогая немцам расчленить Польшу и нападая на страны Балтии. Только именуется это «по многочисленным просьбам трудящихся». «Крокодильцы» многократно подчёркивают, что Лига Наций требует от Японии немедленно вывести войска. Но в 1939, когда сам Советский Союз нападает на Финляндию, на требования Лиги Наций ему уже абсолютно начхать. Если не сказать грубее. Хотя кого уже удивишь лицемерием большевистской пропаганды…

Это был год 1931. Оставайтесь с нами! 

Похожие статьи