Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1930. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, зачем в колхозы ехали сто тысяч красноармейцев, о том, как строили Магнитку, лёжа под старой телегою, и про то, как инженер-теплотехник собирался Сталина свергать — во второй части проекта «Крокодил. 1930».

Раскулачивание. — Магнитка. — Турксиб. — Процесс «Промпартии».

*****

Пока в городе идёт борьба с жуликоватыми поварами, на деревне разворачивается настоящая трагедия: раскулачиваются миллионы семей, которые позволили себе наглость держать вторую корову или наемного работника. Темпы и методы принудительного затаскивания в колхозы сравнимы, наверно, с сегодняшней российской вакцинацией. «Крокодил» в одной из заметок проговаривается — на село для коллективизации собираются отправить сто тысяч (!!!) красноармейцев. Явно не для того, чтобы сеять рожь и ячмень. 

Все становится на свои места, если вспомнить, что в проекте подкомиссии ЦК ВКП(б) по раскулачиванию предлагалось выслать «с конфискацией имущества и реквизицией инвентаря свыше трудовой нормы» до 100 тыс. семей, в том числе в Северный край до 60 тыс., в Сибирь — 30 тыс. и на Урал — 10 тыс. семей. В доработанном по указанию Молотова проекте и утвержденном Политбюро постановлении (от 30 января) общее число выселяемых по первой и второй категориям было увеличено более чем в два раза — до 210 тыс. семей.

Был исключен из проекта постановления пункт о том, что конфискация не распространяется на вклады в сберкассах, а сберкнижки у раскулаченных не отбираются. Постановлением ЦК ВКП(б) от 30 января разрешалось оставлять на руках высылаемых до 500 руб. на семью. На практике и это не делалось — конфисковывалось все имущество и деньги.

Впрочем, сельская беднота зачастую с удовольствием помогала чекистам и красноармейцам в деле раскулачивания, растаскивая по дворам все, от мебели до подушек. Вот что вспоминает в своих мемуарах диссидент Лев Копелев, в молодости активно участвовавший в раскулачивании:

«Мы не считали их [крестьян] противниками и не чувствовали себя среди них враждебными чужаками. Ведь в каждой деревне мы находили товарищей, единомышленников. В Петривцах нашим наставником стал голова сельрады (председатель сельсовета) Ващенко. Он в германскую войну дослужился до унтера, имел двух Георгиев, а в гражданскую командовал ротой.

– ...Так вот, я куркулей с детства ненавижу. Хуже, чем всех панов-помещиков, юнкеров, офицеров. Те хоть прямые враги. Панскую белую кость за версту видно, кто он есть. И с них даже хорошие люди бывают. Ленин с кого вышел? Ещё и другие были. А эти, кто с грязи в князи повылезли, кто сами волам хвосты крутили, в навозе росли!.. У них ни науки, ни уважения. Они до наймита, до бедняка такие безжалостные, что хуже всех панов. Да хоть бы даже своя кровь, сродственник, они за копейку глотку перервут. Голодному корку пожалеют. Умирать будешь — воды не подадут. Потому — кто умирает, от него уже никакого интересу.

Он говорил, не повышая голоса. В глубоко посаженных, маленьких, чуть раскосых глазах — ни искры. Большая самокрутка — козья ножка, свёрнутая из четверти листа районной газеты, — дымилась равномерно. Только широкие руки сжимались в кулаки и косточки белели».

Так на теле России появилась ещё одна кровавая полоса, снова размежевавшая людей на две половины, как до того на белых и красных, пролетариев и интеллигенцию, верующих и неверующих...

Кулак на страницах журнала легко узнаваем: пузат, бородат, одет в новую поддевку, в руках зачастую топор или обрез. На одной из обложек его откровенно давят трактором - таких не жалко.

*****

1930 год — год повальной индустриализации. Не остаётся в стороне и «Крокодил», беря шефство над строительством Магнитки. На колоссальной стройке века есть над чем позубоскалить и кому воткнуть вилы в бок: люди здесь становятся просто расходным материалом. Мало того, что они добираются на стройку в нечеловеческих условиях — в вагонах, предназначенных для скота. Они ещё и живут в таких же: в сырых бараках, продуваемых всеми ветрами, а двухкомнатные квартиры (одна комната для собачки) по блату получают «ценные специалисты» — друзья директора. Питание же… судите сами.

«Общественное питание на Магнито­строе поставлено довольно ориги­нально.

Недавно, например, повар Хохлов отправил на постройку доменных печей три термоса, наполненных вместо каши помоями.

А в дежурство повара Севастьяно­ва механический цех обнаружил в тер­мосе с супом... халат.

Более халатное отношение к делу трудно себе представить.

Неудивительно, если в один пре­красный день повара об'явят такое

меню:

«Помои-консомэ.

Молодой халат по-магнитогорски. Голубцы из портянок.

Запеканка из мух и свежих окур­ков».

А что удивляться? Разве когда-нибудь в СССР человек был важнее идеи? Все мы со школы помним строки Маяковского из стихотворения «Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и людях Кузнецка»:

По небу тучи бегают,

Дождями сумрак сжат,

под старою телегою

рабочие лежат.

 

И слышит шепот гордый 

вода и под и над:

«Через четыре года

здесь будет город-сад!»

 

Темно свинцовоночие,

и дождик толст, как жгут,

сидят в грязи рабочие,

сидят, лучину жгут.

 

Сливеют губы с холода,

но губы шепчут в лад:

«Через четыре года

здесь будет город-сад!»

Стихотворение, кстати, примерно того же периода. 1929 года. То есть холодным и голодным рабочим предлагалось вместо еды и жилья довольствоваться мечтами о светлом будущем. Для самого Хренова, рассказчика, будущее обернулось, простите за каламбур, хреновым. Вот как об этом пишет знаменитый политический узник Варлам Шаламов:

«Человек из песни» — Иулиан Петрович Хренов, которого звали уменьшительно то Ульян, то Ян, бывший директор Краматорского металлургического завода, репрессирован не в 1938 году, как полагает доцент Кемеровского института Борис Челышев (Новокузнецк) («Литература и жизнь», 16 декабря 1962 г.).

С девятого августа 1937 года Хренов, в числе тысяч других «троцкистов», плыл в верхнем трюме парохода «Кулу» из Владивостока в бухту Нагаево (пятый рейс). Здесь-то, в трюме тюремного парохода, и обнаружилась «причастность» Хренова к литературе. Чемодан Яна был свален, как и у всех, в общую кучу «вещей». На руках у арестантов не было ничего, кроме свитеров, пиджаков, брюк, — наиболее предприимчивые выменивали на эти вещи хлеб, сахар, масло у команды... Но таких, опытных и энергичных, было немного... Остальные же хранили свитера и домашние вещи до севера, до конца...

Среди этих тысяч людей лишь один человек был с книгой — Ян Хренов. Книга, которую он взял в трюм, берег и перечитывал — однотомник Маяковского, с красной корочкой. Желающим Хренов отыскивал в книге страницу и показывал стихотворение «Рассказ Хренова о людях Кузнецка». Но впечатления стихи не производили там, в пароходном трюме, никакого, и перечитывать Маяковского в такой обстановке никто не собирался. Не перечитывал стихи и сам Хренов. Грань, отделяющая стихи, искусство от жизни, уже была перейдена — в следственных камерах она еще сохранялась».

Однако, кто их считал, эти человеческие щепки при рубке индустриального леса?

*****

Ещё одна стройка века —Турксиб. Задуманная ещё до революции магистраль соединила Новосибирск и Ташкент. О смычке северного и южного пути в районе станции Айна-Булак живописно пишут те же Ильф и Петров (бывшие там как спецкорры газеты «Гудок»): именно там Остап Бендер нагнал подпольного миллионера Корейко и отобрал у него миллион. По поводу окончания строительства «Крокодил» даёт отдельный репортаж Эмиля Кроткого (кстати, именно с него срисован корреспондент Гаргантюа, пристававший ко всем подряд с вопросом: «Ведь правильно? Ведь верно?»)

Очерк Кроткого настолько похож на строки Ильфа и Петрова, что непонятно, кто к кому заглядывал в блокнот. 

«Поэт сатирический оставался верен своему призванию. Он упорно не под­давался очарованию азиатского пей­зажа, находя в нем одни только не­достатки.

— Ни одного здорового верблюда!— брюзжал он, — все — горбатые!

Беллетристы, конечно, оказались более вдумчивыми. Они наблюдали, записывали и даже за обедом то и знай меняли вилку на карандаш. 

«Собственным» было не до наблю­дений. Они действовали. «В преддверье Азии»... начиналась эта телеграмма. «Их собственные» (я говорю об иностранцах) налегали больше на фотографию.  Снимали главным образом юрты и (европейские газеты любят экзотику!) верблюдов и ослов. 

За Оренбургом телеграммы стали принимать явно азиатскую окраску.

— Байга, карайга, — подсчитывал слова телеграфист. - Саксаул, каракурт». 

*****

И новое дело, полностью высосанное из сталинского пожелтевшего от табака пальца — процесс несуществующей в природе «Промпартии», старых спецов-вредителей, арестованных после ряда забастовок рабочих на шахтах. Рабочие были недовольны тем, что многочисленные выходцы из деревень сбивали им расценки, и специально портили станки. Но так как пролетариат привлечь к суду было политически близоруко, взялись за инженеров, представив их сознательными вредителями. Главой «заговорщиков» назначили Леонида Рамзина — директора Всесоюзного теплотехнического института, члена Госплана. Якобы предполагалось создание некого контрреволюционного правительства, где Рамзин стал бы премьер-министром. Профессор Рамзин, непривычный к допросам в ОГПУ, оговорил множество своих товарищей, из-за чего сохранил жизнь и даже впоследствии получил Сталинскую премию. Что, естественно, дало повод поглумиться «Крокодилу» над профессором в стихах — за то, что «не погиб с песней»: 

Рамзин торжественно «разоружается». 

Он «осознал»... удивительно быстро!

Не будьте жалким, загнанным зайцем,

Доблестный «премьер-министр»!

 

Пример в особом вы дали роде нам, 

Навеки просветили вы нас:

Смогли продавать и нас и «родину» 

Распивочно и на вынос.

 

Если б любой из рабочих, из нас, 

Перед судом буржуазным был,

Всю злость, что в нас воспитывал класс, 

Он бы вложил в речей своих пыл.

 

Он не скулил бы, не ползал в грязи бы,

Не оплывал бы слезливою массой.

Судей он клеймил бы, с песней погиб бы 

Гордый, что пал он за дело класса!

 

Вы... Да кто же теперь поверит

В ваши торжественные оратории. 

За вашим классом гниющим двери 

Закрыла безжалостная история!

Итог процесса: трое инженеров приговорены к десятилетним срокам заключения, пятеро к расстрелу. По ходатайствам осуждённых расстрел заменён также на десятилетние тюремные сроки. Времена-то на дворе стояли ещё вегетарианские...

Дальше — год 1931. Оставайтесь с нами!

Похожие статьи