Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1928. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

Как в Советской России появился nesun vulgaris, как сформировался птичий язык бюрократии и как в деле шахтинских вредителей главными уликами стали немецкая кепка и плащ-дождевик — в первой части проекта «Крокодил. Год 1928».

Несуны. — Птичий язык. — Культурная революция. — Шахтинское дело.

 В одном из первых номеров «Крокодила» за 1928 год впервые появляется такой персонаж-долгожитель советской сатиры, как несун. Молодому поколению нынче уже нужно объяснять, кто это такой, а в социалистические времена не было никого, кто бы не знал это слово. Нищенская зарплата и тотальный дефицит стимулировали нести с работы все, что плохо лежит — от канцтоваров до радиодеталей. «Они делают вид, что нам платят, а мы делаем вид, что работаем», — таким, житейски здравым, посылом руководствовались несуны, тыря все в пределах шаговой доступности. Да и больно уж лакомым для карикатуристов и фельетонистов был сам образ несуна: мордатый, воровато озирающийся дядька, который тащит под мышкой здоровенную говяжью лытку или вышагивает с автомобильной покрышкой на шее. У несунов существовала своеобразная философия: тащат они не у друзей и родных, а у государства, а оно у нас от килограмма сосисок или нескольких электролампочек не обеднеет. Несмотря на обилие карикатур, несуны множились с чудовищной скоростью и к началу восьмидесятых не тащил, кажется, только тот, кому было негде и нечего. 

Итак, знакомьтесь — первый в истории советской сатиры несун.

«Зав. кооперативом отводит в сторонку старшего приказчика.

— Слушай, Иван Кузьмич, нехорошо ведь получается: вчера, го­ворят, ты чуть не четыре фунта ветчины домой понес... А третьего дня, я сам видел, ты колбасой нагружался. И вообще…

— Что вы, товарищ заведующий, разве я себе позволю? Поклеп это, чистый поклеп! Если я когда что и возьму,— так ведь это экономия... А насчет ветчины — это прямо поклеп! Уж вы не заявляйте там никуда.

— Я и не собирался никуда заявлять. Я только предупредить тебя хотел: если что крупное берешь, — так с заведующим делиться надо».

Пока у несунов своя забота, у советских клерков — своя. Они вырабатывают специальный птичий язык, крайне удобный для забалтывания любых проблем и затягивания дел. Помните у Райкина? «Куры передохли, высылайте новый телескоп». Так вот, и куры и телескоп — это просто детские забавы по сравнению с тем, что умели совбюрократы в конце двадцатых.

«Предзавком Огурчиков получил новый типовой колдоговор.

— О-го-го, наконец-то! — Крякнул Огурчиков. — Разберемся. Внесем ясность! По пунктам.

И открыл колдоговор. Пункт первый гласил:

«Рабочие снабжаются спецодеждой согласно норм комиссии

по выработке, каковые в общем и целом соответствуют поло­жениям о сроках и временах ношения таковой, каковой срок является обязательным в порядке договаривающихся сторон, каковые совместно вырабатывают нормы, согласно колдоговора за 24 год основного списка номер 2 архива НКТ».

У Огурчикова сразу потемнело в глазах, строчки запрыгали вверх и вниз.

Он слегка отдохнул и принялся за чтение пункта второго. «Отпуск от сего числа соответствующего соглашения надле­жит вычислять согласно предыдущего, включая коэффициент отпускного движения за год, деленный на 24 и умноженный на число месяцев, надлежащих иметься в календарном году с по­правкой на обычный лунный месяц»…

Огурчиков ожесточенно поскреб затылок и, помянув роди­телей авторов договора, отправился в культкомиссию.

— Братишка, — попросил он предкульткома,— сделай божескую милость, как ты человек грамотный, переведи мне эти пункты на русский язык.

Предкульткома прочел, развел руками и ответил:

— Сходи, товарищ, к комсомольцу Кокину. Он у нас собаку с'ел насчет разгадывания разных ребусов и шарад. Может, разберет. 

Огурчиков отправился к специалисту по шарадам».

Впрочем, без знания птичьего языка в Советском Союзе никуда. Попробуйте, например, догадаться, что означает провозглашённая для трудящихся «самокритика» или «культурная революция». Последняя — не в том ужасном маоцзэдуновском значении, когда молодые хунвэйбины ищут «демонов» и «монстров» среди своих же преподавателей, а в гораздо более невинном: гражданам рекомендовалось хотя бы иногда чистить зубы, умываться и сократить потребление горячительных напитков.

Эффект от этих воззваний был равен приблизительно нулю, так как даже обыкновеннейшее мыло стало предметом дефицита (смотри предыдущие выпуски). А насчёт водки вообще образовался очень смешной, как сейчас говорят, тренд: с одной стороны, Совнарком пообещал удвоить выпуск водки за первую пятилетку (1928-32), с другой, по проекту общества борьбы с алкоголизмом, предполагалось: в результате культурной революции граждане достигнут таких сияющих вершин сознательности, что через пятнадцать лет надобность в водке отпадёт вообще. Об этом и одна из карикатур «Крокодила»: алкаш, в 1942 году взобравшись на огромную пирамиду из водочных бутылок, победно вздымает над собой емкость с нарзаном. В подобную перспективу, похоже, не верило и само антиалкогольное общество.

Пути культурной революции иногда оказывались совершенно неисповедимы.

«Человек я в общем и целом, как говорится, добродушный. Именно поэтому-то сидел я, сидел, да и решил:

— В самом деле, почему бы мне не сделать культурную революцию?! И Анатолий Васильевич товарищ Луначарский уговаривает, и другие. Нельзя же так относиться!

Культурная революция по нонешним временам — пустяк: вычисти зубы и не садись на кровать! Но зубы я не могу чистить, так как их у меня нет. Зато по той же причине не могу и на кровать сесть: нет у меня кровати, на диване я сплю. А об не садиться на диван в культурной революции не сказано. Значит, тут мы квиты.

Это я могу. Наплевательского отношения у меня вообще никогда не было, потому что я человек серьезный. Не бросать же окурки на пол для некурящего человека самая легкая задача. Не буду же я в самом деле по улице подбирать окурки специально для того, чтобы их по полу расшвыривать!

Обдумал я все это, и руки у меня опустились, — все пути к культурной революции оказались отрезанными!

Однако я не такой. Раз надо, то надо. Внимательно осматривая свою комнату, я вдруг вспомнил, что диван, на котором я сижу и сплю, тот самый диван, который до известной степени отрезал мне путь к культурной революции, этот самый диван может меня и спасти, ибо взят он в рассрочку, а деньги за него не плачены.

— Эх, ты! — укорял я сам себя: — разве культурные люди так делают?! Разве культурный человек позволит себе такое... Туда же в культурные лезет, — «окурков на пол не бросаю, на кровати не сижу»...

Стало мне стыдно собственной некультурности и решил я сейчас же встать и пойти платить деньги...»

*****

Пока маленькие люди заняты вопросами, как им заплатить за диван, большие люди наверху покончили с левым (Троцкий) и правым (Бухарин) уклоном и решили показать, кто в доме настоящий хозяин. ОГПУ организует беспрецедентный шахтинский процесс — дело против 53 руководителей и специалистов угольной промышленности СССР. Их обвиняют во вредительстве и саботаже. С точки зрения пропаганды — это идеальные враги: подозрительные очкарики с портфелями, затаившиеся на тепленьких местечках ещё с царских времён и десять лет выжидавшие, чтобы нагадить. А вот что по этому поводу пишет «Крокодил», ни к селу ни к городу приплетая Шекспира:

«Будучи от природы беспартийным, не по всяким вопросам решаюсь размышлять гласно: могут признать некомпетентным. Тем не менее, не могу обойти полным молчанием экономическую контрреволюцию в Шахтах.

У великого драматурга Шекспира сказано:

«О, женщины, ничтожество вам имя!.. Один короткий, быстротечный месяц. И башмаков еще не износила, В которых шла за гробом»…

И так далее.

Предельный срок изнашивания башмаков неизвестен. Полагаю, что он не весьма мал, ибо упомянутые башмаки были изготовлены в далеко довоенное время и отличались, ве­роятно, особою прочностью. Поэтому с боль­шим правом, чем Шекспир о ничтожестве женщин, могу сказать о ничтожестве шахтинской контрреволюции, срок действия кото­рой, в общем и целом, установлен:

— И шести лет еще не проработала, как бы­ла разоблачена усилиями доблестных и недре­млющих работников... местного исполкома!..

Похвалу, содержащуюся в моем восклица­нии, распространяю также на шахтинские парт- и проф-организации, ибо без их зорко­сти и бдительности, силами и недреманным оком одного только местного исполкома, контр­революция не могла бы быть изобличена в столь краткий отрезок времени».

Такой отвратительный, неприкрытый панегирик чекистам на страницах журнала — наверное, первый за семь лет существования «Крокодила». Но теперь это войдёт в норму и более никого не станет удивлять.

На шахтинском деле были обкатаны многие сталинские ноу-хау: самооговор и взаимный оговор. Фраза «Признание — царица доказательств», которую то ли говорил, то ли не говорил Вышинский, уже незримо витает над всей этой комедией правосудия. Так как пришить спецам было практически нечего, то в ход пошли уже совсем смехотворные улики. Например, с «помощью» следователя Майхина арестованный Мейер «вспомнил», что в одной из посылок была мягкая мужская шляпа, а также то, что посылку он отправил в Москву, на имя некой Спектор. Кроме того, в декабре 1927 года инженер Отто привёз арестованному Башкину ещё одну посылку от брата: в ней находился дешёвый мужской плащ-дождевик. Следствие пришло к выводу, что дождевик являлся сигналом шахтинским заговорщикам на совершение крупного акта саботажа, а фетровая шляпа — приказом на проведение более мелкой диверсии. 

Чем не параллель со «шпионским камнем» из нашего времени? 

По «шахтинскому делу» к суду привлекались также специалисты из Германии, что вызвало грандиозный дипломатический скандал. С тех пор Сталин учёл свою ошибку и старался вершить процессы только над своими соотечественниками — так оно побезопаснее будет. Многие историки считают началом «великого сталинского перелома» не повальную коллективизацию и индустриализацию, а именно шахтинский процесс. И с ними можно согласиться — такого уровня запредельного цинизма и наплевательства на собственный народ Сталин себе до сей поры не позволял.

Да и сам «Крокодил» пробивает новый уровень: вместо сатиры начинает оттачивать глумление над слабыми и пинать поверженных. Очень характерна такая карикатура: на ступеньках дома сидит согбенная проститутка и рыдает. Между ней и мужчиной в собольей шубе — то ли ее сутенером, то ли просто недобитым нэпманом — происходит такой диалог:

— Вернулась я из Соловков...

— Что же ты плачешь?

— Оттого и плачу. Два года подержали — и опять на улицу.

То есть Соловки, по мысли карикатуриста, это такой себе курорт на Белом море с усиленным питанием. Готовя этот выпуск, я наткнулся на свежевышедшую на сайте РИА «Новости» мерзкую по своему цинизму статью некоей Виктории Никифоровой о том, как полезен был для пролетариев ГУЛАГ, нечто среднее между санаторием и социальным лифтом, какие чудесные специальности получали там заключённые совершенно бесплатно, как великолепно адаптировались к общественной жизни. 

Удивительная перекличка поколений! Нет, поистине: российская история — это беличье колесо, которое можно вертеть с различной скоростью, но выскочить из него невозможно.

1928 — время наступающего монополизма: во власти, в пропаганде и в юморе тоже. Еще буквально полтора-два года — и закроются все крокодильские конкуренты, все «Смехачи», «Чудаки» и «Бегемоты», а «Крокодил» станет задавать единственно верный стандарт пролетарского хохота.

Продолжение следует…

Похожие статьи