Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1927. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как в двадцатых радели родным человечкам, о первой в советской истории прокси-войне и о том, как Троцкий из любимца публики стал подозрительным аферистом —​ во второй части проекта «Крокодил.1927».

Рационализаторы.  — Кумовство.  — Очереди.  — Война на пустом месте.  — Разгром оппозиции. 

*****

Неповоротливость, негибкость советской бюрократии приводят к ещё одному печальному явлению: на корню глохнет движение рационализаторов и изобретателей, казалось бы, столь полезное для молодой республики. Ведь импортные станки или стоят бешеных денег или вообще не продаются из-за тогдашних санкций. Самое время проявить творческую мысль и наладить импортозамещение. 

Но никто из бюрократов не мотивирован внедрять в жизнь оригинальные отечественные разработки — ведь от результатов их оклад никак не зависит.  

«— Из правления поступила, то есть переслана к нам по назначению бумага из Харькова, сообщающая об изобретении рабочим, неким Крупенко, прессовальных станков, во ввозе которых из-за границы нам было отказано. В бумаге говорится...

— А чертежи приложены?— зевнул председатель комиссии. — Никак нет, чертежи не приложены! Но...

— Как же мы без чертежей будем рассматривать? Странно даже! Запросите чертежи, и тогда...

— Простите, в бумаге говорится, что прессовальный станок по проекту Крупенко уже изготовлен и пущен в ход. Работает, якобы, превосходно...

— Воображаю!!

— ... И дает экономию в тридцать процентов по сравнению...

— Ах, так! Хорошо! Фиксируйте: комиссия по содействию рабочему изобретательству предлагает немедленно прислать чертежи прессоваль­ного станка, изобретенного рабочим... как его там?? Пшеничко?! Кашко?!

— Крупенко.

— Да, Крупенко! И ставит на вид заводоуправлению недопусти­мость опытов с непроверенными комиссией изобретениями! Возра­жения нет?».

*****

Если обыватель возмущён и протестует против подобного положения вещей, то сам советский бюрократ чувствует себя превосходно. Ему, выражаясь словами буревестника революции, прекрасно — тепло и сыро. И в этой уютной атмосфере он начинает размножаться почкованием, перетаскивая к себе на предприятие друзей и родственников, часто на специально созданные для этого синекуры. Ну как не порадеть родному человечку? Этот принцип, сформулированный ещё Грибоедовым, в конце двадцатых возводится в абсолют. Советский бюрократ прекрасно мимикрирует под окружающую среду, часто изображая, что со всеми родными и близкими, принятыми на хорошее жалованье, и вовсе незнаком:

«И я был удивлен и поражен, когда за обеденным столом я встретил мирно сидящего начканца, с которым так грубо разговаривал на службе Илья, и та машинистка, которую Волков выгнал из своего кабинета, мирно разливала суп. Я расспрашивать не стал. Но когда вечером ввалились бухгалтер, кассир и предместкома, и когда вся эта дружная компания, во главе с заведующим, весело играла в подкидного, я сгорал от любопытства.

— Расскажи, в чем дело?

— Что?

— Да вот не понимаю — ругань на службе и такая дружба сейчас...

— А, ты вот про что! Это наша система, секрет изобретателя. Но тебе расскажу. Сам знаешь — сейчас ведется борьба с кумовством на службе. — Вот, чтоб, значит, не додумали, что начканц мой брат, мы с ним и гры­земся, то же самое приходится проделывать с моей женой — старшей маши­нисткой. То же скажу и про остальных. Одним из них разрешено огры­заться, другие должны молча терпеть... Так-то она жизнь, батенька. Ду­маешь, легко на свою собственную супружницу ногами топать и выслу­шивать резкости от начканца — паршивого дяди!».

 

*****

Бюрократизм рождает и ещё одно неискоренимое советское явление: очереди. В 1927 году советский обыватель уже знал о них не понаслышке. Отныне граждане будут поколениями стоять в очереди за всем: от справки до места в детском саду, от собрания сочинений Джека Лондона до «Жигулей» — копейки, зачастую даже не понимая, насколько унизителен такой порядок вещей. 

«В углу налево две прокуренные девицы за столом продавали це­лыми штабелями бланки и анкеты.

— Вам платежное об'явление? Внесите 10 копеек...

Иван Васильевич покорно достал два пятака и получил за них крохотный талончик.

— А где же об'явление?

— Об'явление вы получите напротив.

В углу напротив стоял другой стол, и сидела за ним другая не менее прокуренная девица. Перед девицей стояла безропотная очередь, к которой примкнул и Иван Васильевич. Девица быстро заполняла бланки, и не прошло и часу, как пришел черед заполнять бланк Ивана Васильевича. Выспросив кое-что о классовой принадлежности предков Ивана Васильевича, о его времяпрепровождении до февральской рево­люции, девица, заполнив бланк в нескольких экземплярах и приколов булавкой образовавшуюся «переписку», направила Ивана Васильевича в контроль, который ради удобства помещался совсем на другом этаже.

Иван Васильевич начинал понимать, что затеянное им предприя­тие—весьма чревато, но отступать было поздно. Его уже разобрал спортивный азарт, развившийся за последние десять лет, состоящих сплошь из преодоления подобных препятствий».

Примечательна и такая небольшая крокодильская новелла:

«Я хотел было возражать и добиваться своего, но взор секретаря выражал такое бесконеч­ное человеколюбие и участие, что я только мысленно плюнул и, круто повернувшись, направился к выходу.

Уже в передней вдруг слышу за собой сочувствующий голос:

— Напрасно ходите, гражданин.

Услышать этакое теперь для меня было равносильно самому жестокому удару.

Обернувшись, я увидел маленького седенького старичка—того самого, что всегда молча­ливо сидел в углу канцелярии, уткнувшись в свои конторские книги.

— То есть как же это напрасно?..

— Да так-с. Все равно вы к председателю не попадете. Многие вот так-то ходили, ходили да и бросали ходить.

— Но почему же к председателю нельзя по­пасть?

— А потому, что председатель-то у нас фик­тивный... вроде как миф-с.

Я был огорошен.

— Так что же — разве его совсем и нет, Ивана Ивановича-то?..

— Да как вам сказать... С одной стороны, в воображении сотрудников и просителей он как бы и существует, но с другой стороны, как нечто материальное, физическое, так сказать, он вполне отсутствует и даже представляет из себя, в некотором роде совершенно пустое место-с».

Ничего не напоминает? Это же тыняновская история о подпоручике Киже, образцовом офицере, который никогда не существовал. История, написанная именно в 1927 году. И, хотя повесть Тынянова относится к эпохе Павла I, многие литературоведы считают, что это скрытая аллюзия на бюрократический советский беспредел.

*****

В том же двадцать седьмом году в истории СССР произошло удивительное событие: виртуальная война, для которой не было никаких предпосылок. 

Уже в январе Ворошилов и Бухарин на очередной партконференции предупредили страну: «Мы вступаем сейчас в такую полосу истории, когда наши классовые враги неизбежно навяжут нам войну». Речи напечатали в газетах, и в приграничных районах поднялась паника, началась скупка соли, спичек, крупы. «Крокодил» издевается над излишне предусмотрительными гражданами и в то же время сам помогает нагнетать милитаристский психоз, публикуя совершенно чудовищные, сюрреалистические обложки, по силе воздействия схожие с «Целебесом» Макса Эрнста. 

А в июле, на внеочередном съезде ВКП(б) Каменев резюмировал происходящее так: «Война неизбежна, вероятность войны была видна и три года назад, теперь надо сказать — неизбежность».

Вот и крокодильский отклик на эту тему.

«Шнеерсон не сказал Копыткину ничего из того, что он говорил ему обычно. Он не сказал ему, например:

— Нельзя ли не топать, как лошадь, когда порядочные люди спят?

Или:

— Верно, вы хотите, чтобы уборную за вами приводил в поря­док я?

Наоборот. Выпустив Копыткина из своих об'ятий, он взмахнул газетой и произнес без всякого ехидства:

— Читали вы доклад тов. Каменева? Как вы думаете? В са­мом деле — война?

Копыткин, ошеломленный мирным тоном Шнеерсона, почесал в затылке, и ответил:

— Войны мы, конечно, что не хочем, но коли нам ее буржуазея навяжет, то мы естественно завсегда должны быть готовы... Пусть только буржуазея...

Но Шнеерсон не дождался конца импровизированного доклада тов. Копыткина. Через минуту его тревожный голос уже раздавался из обширной спальни, пышко обставленной новой мебелью карельской березы.

— Софья, ты все еще спишь? Вставай же скорей, Софья! Разве ты не знаешь, что тов. Каменев сказал, что мы должны быть готовыми к войне. 

Для Копыткина это был бурный день. Он был посвящен подготовке к войне. Копыткин побывал в лагере Осоавиахима, в стрелковом кружке, в обществе военных знаний, в совещании по вопросу о военизации спорта, в собрании по поводу...

Да где не побывал Копыткин? Когда, он в первом часу ночи возвращался домой, голоса у него не было, подошва у ботинок оторва­лась, пахло от него порохом, в желудке бурчало, глаза слипались, но к войне он был готов больше, чем утром».

Пресса подхватила тему репортажами о маневрах и советами, как вести себя горожанам в случае газовых атак. Разговоры о грядущей войне зазвучали «из каждого утюга». В написанных как раз в 1927 году «Двенадцати стульях» Коробейников не случайно произносит фразу: «Живем-то как на вулкане».

Что интересно, никто не может сказать, с кем конкретно будет война. С Британией? С Францией? С польскими пилсудчиками? С гоминьдановским Китаем, который именно в это время начинает массовые репрессии против коммунистов? Никто из лидеров этих стран не делает откровенно агрессивных заявлений. Маленькая победоносная война, точнее, призрак этой войны нужен был Сталину для того, чтобы объявить оппозицию пятой колонной, агентами влияния и как можно быстрее расправиться с ними. Энергичный и обаятельный Троцкий на страницах журнала превращается в какого-то подозрительного авантюриста, вместе с ним моментально жухнут Карл Радек, Преображенский, Зиновьев и Каменев. Если последние два покаялись и в партии были восстановлены, остальным от клейма отщепенцев отмыться уже не удалось. 

Для высмеивания оппозиции все средства были хороши. «Крокодил» не погнушался даже украсть сюжет у презираемого тогда антисоветчика Аверченко: 

«Было жарко. На ночь я начитался статей и докладов об'единенной оппози­ции. Утром мне стало как-то не по себе и я разбудил жену:

— Нехорошо мне чтой-то, Маруся. Полевение у меня начинается. Нудно мне почемуй-то, Марусенька!

— Сам ты нудный, оттого и нудно те­бе,— сказала жена.— Лег бы на правый

бок, да и спал бы...

— Не могу я на правый. И спать не хочу. Что-то сделать надо, Марусенька!»

Сравните с аверченковской «Историей болезни Иванова».

«Однажды беспартийный житель Петербурга Иванов вбежал, бледный, растерянный, в комнату жены и, выронив газету, схватился руками за голову.

— Что с тобой? — спросила жена.

— Плохо! — сказал Иванов. — Я левею.

— Не может быть! — ахнула жена. — Это было бы ужасно… тебе нужно лечь в постель, укрыться тёплым и натереться скипидаром.

— Нет… что уж скипидар! — покачал головой Иванов и посмотрел на жену блуждающими, испуганными глазами. — Я левею!».

В ноябре, к десятилетию революции, последние чахлые ростки куцей советской демократии были раздавлены: параллельная демонстрация, организованная оппозицией, оказалась жестоко разогнанной. 20 сторонников «генеральной линии», проще говоря, тогдашние титушки избили оппозиционеров Грюнштейна, Енукидзе и Карпели, стащили с балкона Преображенского и Смилгу и сорвали оппозиционные лозунги. Троцкий, Каменев и Муралов в это время находились в автомобиле у места сбора колонн. По заявлению члена партии Архипова, на эту машину было устроено нападение, член партии Эйденов пытался избить Троцкого. Ряд рядовых оппозиционеров также был избит, плакаты вырывались у них из рук. Имеются также свидетельства, что в машину Троцкого стреляли.

Коммунисты больше не стесняются и начинают говорить с оппозицией откровенно по-хамски, так, как раньше себе не позволяли. Вот профсоюзный лидер Томский: 

«Оппозиция очень широко распространяет слухи о репрессиях, об ожидаемых тюрьмах, о Соловках и т. д. Мы на это скажем нервным людям: «Если вы и теперь не успокоитесь, когда мы вас вывели из партии, то теперь мы говорим: нишкните, мы просто вежливо попросим вас присесть, ибо вам стоять неудобно. Если вы попытаетесь выйти теперь на фабрики и заводы, то мы скажем: «присядьте, пожалуйста» (Бурные аплодисменты), ибо, товарищи, в обстановке диктатуры пролетариата может быть и две и четыре партии, но только при одном условии: одна партия будет у власти, а все остальные в тюрьме».

Хамству большевистских вождей вторит «Крокодил»:

Ой, полны, полны головушки 

Сногсшибательных идей:

И у Гриши, и у Левушки,

И у младшеньких вождей! 

Все, от старого до малого, 

Выходя встречать купцов: 

Вот товары цвета алого, 

Ультра-левых образцов!

Есть платформа тона «вдовьего», 

И сапроновская есть,

Миллионы есть Зиновьева...

Всех платформ не перечесть! 

А что дальше — хорошо известно: ссылки, процессы, многолетние сроки и расстрелы. К чему неоднократно приложил свои пропагандистские лапы и «Крокодил».

Это был год 1927. Оставайтесь с нами!

Источник фото: Журнал Крокодил (1927 год)

Комментарии: {{ appData.total }}

Авторизуйтесь или зарегистрируйтесь и оставьте комментарий первым! Пожалуйста, авторизуйтесь или зарегистрируйтесь, чтобы оставлять комментарии!
  • {{ item.user.title }}

    {{ item.comment }}

Похожие статьи