Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1927. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как советские бюрократы Кафку сделали былью, о рабкредите, превратившемся из поощрения в форменное наказание, о «новых русских» образца нэпа — в первой части проекта «Крокодил. 1927».

Бюрократический Левиафан. — Мыла нет. — Рабкредит.  — Снижение цен. — Последние из нуворишей.

В 1927 году становится ясно: бюрократия — это не временное недоразумение и не частный эпизод в истории Советов, это настоящее цунами, готовое смыть первую в мире власть рабочих и крестьян. Советское чиновничество оказывается гораздо многочисленней и наглее, чем в дореволюционной России. Потрясающий пример проскальзывает на одной из крокодильских страниц: если Людиновский завод Брянской губернии в 1913 году сдавал 25 отчетов, то на десятом году Советской власти — уже 180. Число служащих на 3 с небольшим тысячи рабочих до революции и после — 308 и 4 311 соответственно. Бесчисленные и бессмысленные анкеты, опросники, циркуляры превращают делопроизводство в настоящую чернильную бездну. И на краю этой бездны хомо советикус начинает чувствовать себя тем, кем он и является — винтиком в огромном и ржавом государственном механизме. Доходит до того, что знаменитый автор «Крокодила», орденоносец Лебедев-Кумач исторгает в одном из номеров журнала паническую, душераздирающую исповедь: 

«Каждая бумажка с узаконенной печатью и подписью, предлагающая мне явиться куда бы то ни было на предмет чего бы то ни было,— повергает меня в трепет и уныние. И стоит мне переступить порог вы­звавшего меня учреждения,— как сердце мое падает, руки холодеют и горло пересыхает. Я — боюсь. 

Я — вполне взрослый человек, я — честный гражданин Советского Союза, — ни в чем предосудительном не замешан, под судом и след­ствием не был. Все налоги и сборы плачу аккуратно, профсоюзные взносы задерживаю не дольше других. Подчиняюсь всем правилам центральной и местной власти, хожу по правой стороне и даже при случае бросаю окурки в урну, а не просто куда попало. Профессия у меня вполне легальная и приличная: я не взламываю замков, не рас­трачиваю народных денег, не печатаю фальшивой монеты, — я просто пишу фельетоны и рассказы.

И все-таки я боюсь! Едва за мной захлопывается дверь учре­ждения, — я перестаю быть самим собой. Я уже не прежний, я уже не полноправный гражданин, не личность, я — входящий номер, я — грешник, пришедший получить свое возмездие, я — кролик в клетке со львами, я — пленный раб во дворце всемогущего владыки, имя которому — Бюрократизм. Невольно гнется спина, движения делаются роб­кими, идешь на цыпочках, и лицо расползается в гаденькую, заискиваю­щую, просительную улыбочку. Идешь по коридору, подымаешься по лестнице, — и видишь вокруг таких же обреченных, как ты. Они идут или с видом побитой собаки, или с видом собаки не только побитой, но и обласканной».

Если лауреат всех возможных премий, пригретый властью любимец публики испытывал такие чувства — вообразите, что ощущал погребенный бумажной лавиной простой обыватель!

Некоторые рассказы о советском бюрократизме читаются так, будто это подстрочный перевод с Кафки. Замени у великого австрийца канцелярскую крысу Кламма на какого-нибудь Ивана Ивановича, никто и не увидит разницы — ведь чиновничье мурло выглядело одинаково и в СССР, и в Австро-Венгерской империи.

*****

Тот же самый обыватель, похоже, на десятом году революции чувствует, что его дурачат. Под звуки фанфар и оптимистично гремящие из репродукторов гимны из магазинов начинает пропадать все: от мануфактуры и сапог до сахара и мыла. Этот факт отразили в своём бессмертном романе «Золотой телёнок» и Ильф с Петровым.

«Все это великолепие разбивалось о маленькую бумажку, прилепленную у входной двери магазина: «Штанов нет». — Фу, как грубо! — сказал Остап, входя. — Сразу видно, что провинция. Написали бы, как пишут в Москве: «Брюк нет». Прилично и благородно. Граждане довольные расходятся по домам. А тут — «штанов нет».

Кстати, в том же романе встревоженные граждане спрашивают у пророка Самуила, почему в продаже нет животного масла. 

А вот как об этом пишет «Крокодил»: 

«Тут Гребешков встает, даже оратору кончить не дал.

— А отчего это,— спрашивает,— у нас во всем городе мыла нет, что очень вредно рабочему классу?

Я его за полу тяну:

— Не суйся! Люди серьезные вопросы задают, а ты с пустяками!

Ну, думаю, и обрежет же его оратор. Уж и подкузьмит! И самому интересно, отчего ж это, действительно, мыла нет? Сижу. Жду.

А оратор словно бы воды в рот набрал. Молчит. Сконфузился будто.

— Не знаю,— говорит.— Не могу сказать. Кризис, видно. Коопе­рация, наверно.:. Не знаю,— говорит.

Гребешков ему с места кричит:

— То-то же!

И тут многие свою несознательность показали. Один кричит: 

— Почему у нас в цехах плату задерживают?

— Почему,— кричат,—у нас во дворе хорошие машины ржавеют?

Чуть было весь вечер не сорвали. Оратор даже совсем голос потерял, не знает, что и сказать».

Вопросы о том, почему в продаже нет сигарет, пива, дамских колготок, зимних сапог, хорошей мебели, демисезонных пальто, сгущенки, колбасы, майонеза, подсолнечного масла, постельного белья народ станет задавать ораторам ещё 65 лет, до самого распада СССР, а ораторы не будут находиться с ответом, мямля что-то про временные трудности по дороге к коммунизму. 

Несмотря на то, что розничная торговля и так в загоне, в конце 1927 государство начинает в корне давить нэпманов, обкладывая их непомерными налогами и противопоставляя частникам полугосударственные кооперативы с их низкими ценами. Как и следует ожидать, зарегулированность кооператоров, их негибкий подход приводит к тому, что в кооперативах — шаром покати. Товары устаревшие, немодные, не по сезону, качество — отвратное, ассортимент убогий, обслуживание небрежное и хамское. 

Скрепя сердце «Крокодил» признаёт, что частники гораздо успешнее и вежливее, и полки у них ломятся от товаров. Но, вместо того, чтобы, по логике вещей, быть поддержанными властью, год спустя нэпманы были добиты неофициально, а три года спустя (когда вышел указ о запрете частной торговли) уже и официально. 

Впрочем, одно достоинство у кооперативов все же имеется. Тут можно оформить рабкредит. Ну, тот самый, по которому Эллочка-людоедка взяла себе зайца, умерщвлённого в Тульской губернии. Рабкредит выдавался в виде талончика-гарантии с предприятия в размере одного месячного жалованья сроком на полгода. Но кооператоры старались всучить под рабочий кредит худшее из худшего, такую заваль, которую никто в здравом уме не взял бы за наличные. Вот характерный пример, типичная басня «Крокодила» того года.

«Свинцову дали рабкредит.

Бумажку получив, спешит он к магазину.

 «Товаров накуплю-де целую корзину,

И скоро будет и костюмчик сшит,

И пальтецо, и прочее иное,

Чтоб без заботы можно жить зимою!..»

А вот и магазин... Чего-чего в нем нет!..

— «Позвольте мне сукна!»— он бросился к прилавку. 

И вдруг ответ ужалил, как булавка:

— «Сукна, простите, нет... Но есть вот маркизет,

Отличные сорта муслина, 

Зефира, чесучи, паплина 

И креп-де-шина!..»

Поморщился Свинцов... 

В другой плетется «гум»... 

Там... шелку предлагают на костюм...

Он — дальше... 

Но взамен трико или бостона 

Везде суют товар для летнего сезона!..

Вздохнул Свинцов, кляня судьбу,

И... к частнику поплелся на «Трубу»…

Проваливается и назойливая кампания за снижение цен в кооперативах. Власть сама признаётся, что кооператоры малоуправляемы и вовсе не горят желанием снижать прибыль. Чаще всего цены спускают на залежалый хлам или только для виду — на пару процентов. Для того, чтобы наполнить прилавки промтоварами, власть вскоре приступит к гипертрофированной программе индустриализации, доведшей страну до массового голодомора и рабского труда миллионов заключённых. 

*****

Есть, однако, прослойка населения, которая не нуждается ни в рабкредитах, ни в снижении цен — растратчики и богатые торговцы. Словно предчувствуя скорый конец нэпа, они отчаянно веселятся напропалую в ресторанах и варьете. Вот типичный фельетон тех месяцев: 

«Прилизанный распорядитель, расправляя пле­чами старинный фрак, покосился на входящих и прикинул мысленно:

— Простые, но с монетой!

Тут же он засуетился:

— Пож-жалуйте-с... столик у самой эстрады... как раз на три персоны-с... прошу!

Усадил вошедших и зашептал, нагнувшись:

— Вин а ля рюсс... франсез.. бургунд... бор­до, рислинг...что прикажете?

— Русской нам!— сказал Чалый.

— Извиняюсь, не будет!— брезгливо помор­щился распорядитель — есть английская... ан­глез, прикажете?

Трое вопросительно переглянулись. У столика вырос официант. Задробил:

— К англезу оливье португез... провансаль... фри... эскалоп-с?

Друзья ничего не поняли; и мгновенно «англез с эскалопом» выросли у них на столе.

Друзья выпили английской. Крякнули по- русски. Закусили. Выпили еще. И тут только, повеселев, заметили, что эстрада уже ходуном ходит под чечеткой.

— Вот!— оказал Чалый — другой столько руками не наработает, сколько этот ногами. 

Вырастал у столика официант, вырастали перед друзьями новые графины и бутылки.

Мимо пролетал распорядитель, кивал всем головой, как старый знакомый.

Грохотал и шипел на эстраде джаз-банд. 

—Браво, банда!— кричал Чалый.

В это время на эстраду вышел круглый человек, похожий на мопсика, об'явил:

— Следующий номер нашей необыкновенной программы — Катюша Скромная — вся в цыган­ских романсах с танцами!

И рыбкой выбросилась Катюша на эстраду. Царские гривенники на шее — чешуей. Заходила плечиками:

— Эй раз, еще раз... много раз... э-эх!

— Браво!— ревел веселый зал.

— Бис!— надсаживался Чалый,— шампанского за страсть цыганскую, эй!»

Пародию на расхожий сюжет можно найти в «Двенадцати стульях», где Киса Воробьянинов, словно завзятый нэпач, беспорядочно и торопливо просаживает в ресторане двести рублей. А Катюша Скромная разве не вылитая звезда Марьиной Рощи Варвара Ивановна Годлевская?

Продолжение следует…

Источник фото: Журнал Крокодил (1927 год)

Похожие статьи