Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1926. Часть II
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О коллективном советском отцовстве, о том, как парторг Маряхин изгонял сатану, о том, как детям запрещали кино и про то, какими методами во время нэпа действовали взаправдашние остапы бендеры — во второй части проекта «Крокодил. Год 1926».

 Алиментщики. — Алкоголик как часть пейзажа. — Восстание в Сирии.  —  Посылторговский «лохотрон». — Киномусор. — Подхалимы.

Однако не все граждане желали расставаться со старыми частнособственническими половыми инстинктами. Отсюда — рекордное число убийств из ревности. «Крокодил» откликается на это такими стихами:

Казалось, сдали в музеи древности 

Кровавую пошлость прошлых лет,

— И вот опять «убийства из ревности»

Встали гурьбой на столбцах газет.

Не дармоеды, не сытые франтики

Тешат трагедией похоть свою,—

Нет! Под гипнозом бульварной романтики 

Пошлость в рабочую лезет семью.

Жуткий роман нарумяненной модницы 

Нас не заставил бы бить в набат,

— «Красноармеец — убил работницу»,

— Убил пролетария — красный солдат!

А рядом заметка: «Ткачихи-соперницы», 

Ревность... Серная кислота...

Смотришь, читаешь — и даже не верится… 

Откуда такая в душе пустота?

Вот над чем призадуматься надо нам, 

Вот куда устремить свой взгляд,

— Страшней дурмана, водки и ладана 

Гнилой романтики пошлый яд.

Наспех прикрывшись новою рамкою, 

Пошлость смеется старым лицом

Над растерявшейся женщиной-самкою, 

Над оголтелым мужчиной-самцом.

Типичная заметка тех месяцев из раздела «Вилы в бок»: «В местечке Калишково, Владимирской губернии, рабкор Саплин пригласил к себе рабкора Барабанова. Пили водку до безу­мия. Барабанов поцеловал родственницу Саплина, тот Барабанова выгнал. Теща Саплина заступилась за Барабанова и по­шла на зятя с поленом, но зять схватил нож и разрезал теще левую бровь». 

Прямое последствие половой распущенности — страшное количество брошенных детей, матерей-одиночек и алиментщиков, дело неслыханное для царской России, но в Союзе ставшее со временем таким же привычным, как самый вкусный в мире пломбир или пункт сдачи стеклотары. Общеупотребимым становится словечко «треть» — доля от жалованья, вычитаемого с горе-папаши. 

Но достаётся и алчным брошенкам, которые умудряются получать алименты сразу со всех мужчин, с которыми были когда-либо в связи. И в условиях отсутствия современных методов установления отцовства им зачастую это удавалось. На эту тему «Крокодил» даёт иронический парафраз Лермонтова: 

«Спи, младенец мой прекрасный, 

Баюшки-баю,

Алиментик скоро ясный 

Скрасит жизнь твою.

Твой отец имеет ставку 

35 рублей,

Но сосед имеет лавку... 

Тут и разумей.

Спи спокойно, мой младенец, 

Не узнаешь бед,

На отцовство выдвиженец 

Лавочник-сосед.

Расскажу судье я сказки, 

Обольюсь слезой,

Ты ж дремли, закрывши глазки, 

Алимент с тобой.

Захвачу я для победы 

Двух подруг с собой,

На свидетелей соседа 

Суд махнет рукой.

Пусть торгаш, когда присудят, 

Мать ругнет твою,

Но платить он все же будет, 

Баюшки-баю». 

Сексуальной вольнице остаётся существовать два-три года. Догадавшись, что самый послушный и работоспособный гражданин — это не половой разбойник-анархист, а почтенный член семейства, государство начинает выжигать каленым железом все виды отклонений от социалистической нормы: в 1929 криминализируется проституция, в 1933 сотнями начинаются аресты гомосексуалистов. Воцаряется идеал правильной рабочей семьи, который потом будет тысячами штамповаться на картинах и в кинофильмах.

*****

После непродолжительных экспериментов с водкой ее градус повышен до прежних, старорежимных сорока. И сразу — шквал заметок о пьяных драках, хулиганствах, безобразных выходках. Алкаш становится привычной для глаза частью общественного пейзажа. Без водки не обходится ни одна посиделка — даже у ответственных работников. Открываем любой номер «Крокодила» наугад, читаем.

«В гор. Пучеже, Иваново-Вознесенской губернии, Юрьевецкого уезда, секретарь партколлектива тов. Маряхин устроил у себя на квартире выпивку, на которой присутствовали предгорсовета Иванов, завкоммунальным отделом Ваханин, председатель кооператива «Пахарь» Кузнецов и профработник Ситников. После выпивки Маряхин разбушевался, схватил нож, по­резал руки себе, жене и маленькой до­чурке и кинулся на тещу, чтобы ее изни­чтожить. Гости разбегались, спаслась и теща. Но воинственный Маряхин, погнавшись за тещей, добежал до нижнего эта­жа и стал ломиться в дверь к живущей там работнице, с криком: «Где сатана, да­вай сюда сатану, я драться хочу, я секре­тарь партколлектива Маряхин!». Работни­ца не открыла двери, и Маряхин, выломав дверь в уборной, скрылся».

Поверьте, это одна сотая от всех корреспонденций. Отныне государство будет долгие десятилетия разрываться между борьбой с алкоголем и желанием пополнить бюджет. Сейчас уже, похоже, не разрывается — приоритет всецело отдан второму, а сортов дешевой водки на прилавках — тысячи.

***

Необыкновенно скромно выглядит в 1926 году международный раздел. То ли читатели начали жаловаться на засилие на страницах Чемберлена, Сунь Ят-Сена и Штреземана, то ли сами крокодильцы доперли, что при таком количестве собственных проблем лучше умолчать о международной обстановке. Сюжет одной из обложек даже заключается в том, что «Крокодил» прощается с Чемберленом и говорит ему, что займётся пока делами внутренними.

Практически единственная зарубежная тема, которую муссируют из номера в номер — это… не поверите, Сирия! Точнее, национально-освободительное движение сирийцев против французов. Разумеется, «Крокодил» на стороне угнетенных. Французов осуждают и высмеивают. Тогдашняя ситуация очень схожа с сегодняшней — Сирия точно так же напоминала лоскутное одеяло, на каждом лоскутке которого была своя власть: повстанцы захватили Дамаск, французы хозяйничали в Хомсе и Хаме. В итоге Сирия была разбомблена, истощена, обескровлена — как и сейчас. Единственное, что тогдашние большевики оказались прагматичнее Путина: они ограничились угрозами Франции кулаком, даже не подумав вмешаться в конфликт — ведь теория перманентной мировой революции стала уже неактуальной.

***

А вот и ещё одно дежа-вю. Так же, как сейчас детей пытаются оградить от Твиттера и ютуба, тогда им с абсолютной серьёзностью пытались… запретить посещение кино. Хотя бы американского. Заботясь, разумеется, о детской психике и иллюстрируя вот такими стишатами. 

ДЕТИ В КИНО.

Кино... Огни... Толпа... Плакаты... 

Торговля... Ругань... Флирт и крик ... 

Кто лезет с платой, кто без платы 

Смотреть последний «боевик»:

Экран... Налет... Погоня... Трюки... 

Любовь... Притон... Фокстрот... Вино...

Скорей дождаться бы разлуки 

Детей и этого кино…

Но как запретить детям смотреть Чарли Чаплина и Мэри Пикфорд (кстати, в 1926 она на пару с Дугласом Фербенксом триумфально посетила Москву), если даже сам «Крокодил» признаёт, что советские киноделы производят в основном низкокачественный шлак? Типа сегодняшней «Зои» и «Самого лучшего фильма». 

«Мой друг, товарищ Прощаллыго, познакомил меня с изумительными достижениями нашей славной революционной кинематографии.

— У нас, братишка, — сказал он, — дела творятся почище, чем в Америке. Что там есть? Одно кино и больше ничего! А мы создали в короткий срок Госкино, Пролеткино, Севзапкино, Совкино и много других, вплоть до Ассоциации Революцион­ной Кинематографии, которая, несмотря на все трудности, уже налаживает розничную продажу почтовой бумаги и зубочисток. Теперь на очереди стоит вопрос о создании целого ряда блестящих организаций: Даешькино, Берешькино, Хватькино, Рвикино, Налеткино и Грабькино, а также Рево­люционной Ассоциации всех Революционных Ас­социаций. Средства, конечно, дадут. Не в первый раз! Не привыкать!

— А скажи ты мне, друг Прощаллыго, почему это наши картины не в фокусе? — полюбопытство­вал я.

— Ты, Баррикадов, дурак! В том-то и отли­чие нашего кинопроизводства от буржуазной про­дукции, что мы работаем не за страх, а за рево­люционную совесть — безо всяких фокусов.

— А потом вот денег на вас уж очень много травится...

— Опять ты, Баррикадов, дурак. Ты в кино бывал и сам отлично знаешь, в каких условиях ведется работа. В полной темноте. Дело наше темное. Если дать свет, то ты увидишь картины весьма непрезентабельные. Естественно, что впотьмах, без света, денег не сочтешь и не сохра­нишь».

Справедливости ради, трудно другим путём развивать культуру, если подписка на журналы и газеты дорогая — не укупишь. Да и подписавшись — не факт, что дождёшься. Страницы «Крокодила» испещрены примерами того, как наивные провинциалы, внеся несколько кровных рублей за подписку, так и не дождались обещанных экземпляров. Вообще посылторг, судя по тогдашним публикациям, становится удобной и сверхвыгодной для жуликов формой «лохотрона». Можно обещать в рекламе высылку чего угодно — от сочинений Маркса до радиоприемника — получить предоплату и исчезнуть. Попробуй, найди ответчика, если ты в Рязани, а он в Иркутске!

***

И, конечно, продолжает цвести махровым цветом бюрократизм и комчванство. Новых болезней выявлено две: засилье, как позже скажет Жванецкий, «бездарностей по запискам» (включая родственников, кумовьев и соседей) и «генеральское», дореволюционное хамство советских руководителей. Обратная сторона хамства — угодничество и подхалимаж, все в лучших традициях чеховских рассказов «Толстый и тонкий» и «Смерть чиновника». Такое впечатление, что новых фельетонов писать не нужно —  достаточно подлатать Гоголя и Салтыкова-Щедрина. Хотя Гоголь с Щедриным вообще бессмертны.

Это был год 1926. Продолжение через неделю.

Похожие статьи