Расскажем о бизнесе Вакансия программиста
Над кем смеётесь? Год 1926. Часть I
Сергей Беседин
Сергей Беседин

О том, как служащих сахаротреста лишили сахару к чаю, о растратах астрономического масштаба, о вреде рукопожатий и пещерной морали комсомольцев — в первой части проекта «Крокодил. Год 1926».

Режим экономии. — Растратчики. — Долой рукопожатие! — Без черемухи.

Экономика должна быть экономной! Нет, это не лозунг времён позднего Брежнева, как вы подумали. Это главное веяние 1926 года — затянуть пояса, считать каждую копейку, по сусекам поскрести, по амбарам подмести. Редакция «Крокодила» искренне изумлена тем, что ответственные работники и красные директора не желают относиться к казенным средствам так же рачительно, как и к своим собственным.

Режим экономии становится для журнала такой же идефикс, как тремя годами ранее — собрать средства на собственный аэроплан. 

Впрочем, с кампанией «копейка рубль бережёт» происходит примерно то же, что и со всей советской кампанейщиной: она выполняется для галочки и совсем скоро превращается в автопародию. В частности, «Крокодил» с грустью пишет о том, во что вырождается режим экономии на местах:

— Сахаротрест прекратил выдачу служащим сахару к чаю во время занятий и сэкономил таким образом в месячном бюджете два рубля тридцать семь с половиной копеек.

— Промбанк уничтожил вообще подачу чая служащим во время занятий и сберег в годовом балансе тринадцать рублей.

— Солесиндикат сдал в электротрест перегоревшую лампочку на предмет регенерации и сократил этим расходы на освещение единовре­менно на одиннадцать копеек.

— Опердот сократил курьершу, выдав ей выходное пособие за месяц и компенсацию за неиспользованный отпуск: в будущем ожидается значительная экономия от этого смелого шага.

— Некое учреждение заперло уборные с целью избавления от на­кладного расхода по оплате ассенизационного обоза,— прибыль подсчитывается.

На объявленную кампанию мгновенно и точно откликается Михаил Зощенко: 

«Как в других городах проходит режим экономии, я, товарищи, не знаю.

А вот в городе Борисове этот режим очень выгодно обернулся.

За одну короткую зиму в одном только нашем учреждении семь сажен еловых дров сэкономлено. Худо ли!

Десять лет такой экономии — это десять кубов всё-таки. А за сто лет очень свободно три барки сэкономить можно. Через тысячу лет вообще дровами торговать можно будет».

Так как режим экономии даёт неважные плоды, главными врагами Советской власти объявляются, соответственно, растратчики. Если заглянуть в тогдашний «Крокодил», создаётся впечатление — видимо, недалекое от истины, — что воруют все и вся. Тащут из кассы председатели кооперативов, жульничают нэпачи, крадут бухгалтеры, элегантно, со вкусом, в Пятигорске и Ялте проматывают деньги красные директора. Как при всем этом существует советская экономика — непонятно вообще. «Крокодил» разражается пулемётной очередью анекдотов про растрату: то ли придуманных, то ли подслушанных.

«— Чего же ваша ревизионная комиссия смотрела на это воров­ство сквозь пальцы?

— Извиняюсь, — она не могла смотреть сквозь пальцы уже по одному тому, что сидела все время сложа руки.

***

— Знаешь: Иван Иванович оказался вором и растратчиком... 

— Ну, и что же, сидит?

— Нет, уехал. В другой кооператив.

***

— Что это наш заведующий в такой мороз в картузике раз­гуливает?

Боится шапку надеть. Шапка, говорит, загореться может.

***

СКУПЩИК КРАДЕНОГО. — Это заведомо краденый товар? 

КООПРИКАЗЧИК. — Ясно. Украли с ведома зава».

Тема оказывается настолько модной и востребуемой, что Валентин Катаев посвящает казнокрадам отдельную повесть, которую так и называет — «Растратчики». В ней, по сюжету, главбух Прохоров и кассир Ванечка, присвоив двенадцать казённых тысяч, кидаются во все тяжкие и чуть-чуть не успевают попасть в Крым и на Кавказ — их арестовывают. 

— Милый, — не воскликнул, но запел окариной инженер, извлекая из голоса своего целое богатство нежнейших и задушевнейших нот, — милый  мой.  Вы не были на Кавказе? Не верю своим ушам, этого не может быть! Это неслыханно! С вашими средствами не обследовать Кавказа? Да вы в таком  случае  ничего не видели, если не видели Кавказа. Кавказ — это же тысяча и одна ночь, сказка Шехерезады, поэма, бог знает что такое! Одна Военно-Грузинская дорога  чего стоит — уму непостижимо. Двадцать рублей, и вас везут на автомобилях  между небом и землей, а вокруг горы, сакли, шашлык, черкешенки, кахетинское вино в бурдюках,  то есть симфония ощущений! А  Минеральные Воды!  Кисловодск, Железноводск, Ессентуки! Какое  общество! Какие женщины! Клянусь  вам,  я никогда не видел таких женщин. Правда, жизнь несколько дорога — мой  бюджет доходил, например,  до  семи-восьми рублей в сутки — но зато жизнь!.

А вот ещё одно неожиданное слово, впоследствии забытое — гласность. Его ввёл в обиход на одной из партконференций Валериан Куйбышев. «Крокодил» посвящает гласности небольшую заметку в своей сатирической энциклопедии.

Гласность. Хорошее слово, сильно враждующее с плохим делом. Хотя, собственно-то говоря, что мы о ней знаем?.. Тов. Куйбышев заявлял, что «нам нужна гласность», а украин­ские тресты, например, заявляют, что им не нужны даже ре­визионные комиссии. В общем же и целом, многие полагают, что вся сила не в гласности, а в согласовании (см. это слово).

Впрочем, свобода слова плохо совмещается с тоталитарной диктатурой, и звонкий термин на шесть десятилетий канет в лету, пока его не вытащит из пыли и не отряхнет Михаил Горбачёв. 

***

Российская история развивается по спирали. Все уже когда-то было. Был в двадцатых годах прошлого века и свой Геннадий Онищенко, только звали его Николай Семашко. В 1926 году по настоянию Семашко развёртывается ещё одна массовая кампания — «Долой рукопожатие!», как мера борьбы с тифом, холерой и чесоткой. Плакат о вреде рукопожатий украшает практически каждую советскую контору, а пионеров призывают здороваться единственным способом: вскидывая руку в салюте. Тогдашние газеты обошёл снимок, где пионер, начитавшийся газет, отказывается пожимать руку председателю Совнаркома Алексею Рыкову. 

К примеру, Владимир Маяковский с присущей ему манерой стихотворного письма подготовил четверостишие и создал плакат:

Долой рукопожатия!

Без рукопожатий

встречайте друг друга

и провожайте!.

А вот стихи Бориса Южанина —

Привет всей сидящей шатии,

но без рукопожатий.

Рук не жму энергично,

так это не гигиенично.

Не возьму никак в толк,

почему человек человеку считается волк.

И характерная карикатура «Крокодила»: чиновники-бюрократы сидят под плакатами, в числе которых непременное «Долой рукопожатие». В отличие от других кампаний, эта оказалась на удивление долгоиграющей и в том или ином виде упоминается на страницах журнала аж до 1942 года.

***

1926 — год, когда особенного размаха достигает советская комсомольско-сексуальная вольница. Освобождённый от буржуазных условностей пролетариат решил, что официальный брак, длительные ухаживания, моногамия — ненужные для общества вериги. По Советскому Союзу прокатилась волна изнасилований, подогреваемых секретарями комсомола — те усиленно проповедовали равенство полов и свободу нравов. Сейчас это кажется невероятным, но в декабре 1926 «Комсомольская правда», официальный орган печати, писала чёрным по белому: «Женщина — не человек, а всего лишь самка. Каждая женщина — девка, с которой можно обходиться, как вздумается. Ее жизнь стоит не больше, чем она получает за половое сношение».

Даже в первом Уставе РКСМ был записан порочный пункт, согласно которому «каждая комсомолка обязана отдаться любому комсомольцу по первому требованию, если он регулярно платит членские взносы и занимается общественной работой».

Популярным в 1926 году становится рассказ Пантелеймона Романова «Без черемухи». В нем писатель повествует о девушке, второпях теряющей невинность в общежитии среди грязных стен, немытой посуды и раздавленной яичной скорлупы. Просто потому что так принято — без сантиментов, без поцелуев, без черемухи. 

У меня тоже дрожали руки и билось до темноты в глазах сердце. Но было точно два каких-то враждебных настроения: одно выражалось в волнении и замирании сердца от сознания, что мы одни с ним в комнате и сюда никто не придет, другое — в сознании, что все не так: и его воровски поспешный шепот, и жадная торопливость, и потеря обычного вызывающего спокойствия и самообладания. Как будто он думал только об одном, чтобы успеть до прихода товарищей. А при малейшем упорстве с моей стороны у него мелькало нетерпеливое раздражение.

У процесса изнасилования в среде советской молодежи даже появилось свое наименование: «чубаровщина». Возникло оно по названию Чубаровского переулка на Лиговке в Ленинграде, где летом 1926-го приехавшую работать на завод 20-летнюю крестьянку Любу Белякову изнасиловала целая толпа. Семеро чубаровцев были расстреляны, остальные получили огромные сроки. На фото с чубаровского процесса у подсудимых растерянные и недоумевающие лица: дескать, за что же нас, братцы? Мы же свои, пролетарии. А баба — она и есть баба, расходный материал.

 Продолжение следует…

Источник фото: Журнал «Крокодил» (1926 год)

Похожие статьи